|

Сара Огуз Назирова: «Я выбрала не счастье, а красоту, ибо Господь являет себя в красоте».

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Загрузка...

Сара ханум Назирова родилась 29 декабря 1944 года на территории нынешнего Огузского района Азербайджана. В 1965 году окончила Азербайджанский государственный пединститут, а в 1975 году — аспирантуру Института философии и права АН Азербайджана по эстетике. С 1984 года член Союза художников, а с 1988 года — союзов писателей СССР и Азербайджана.

 

В 2002 году получила диплом Европейской международной школы журналистики в Лилле (Франция). Является автором книг «Терракота», «Дерево достоинства» «Сказочный сахар и др.

 

На киностудии «Азербайджанфильм» по ее сценариям снят ряд фильмов, ее пьесы ставились на сценах страны. Книги С.Назировой переведены на ряд иностранных языков и одна из ее книг хранится в Бодлианской библиотеке. Кто не знает, библиотека Бодли, или Бодлеанская библиотека — библиотека Оксфордского университета, которая оспаривает у Ватиканской право называться старейшей в Европе, а у Британской — титул самого крупного книжного собрания Великобритании.

 

9 мая 2012 года удостоена почетного звания заслуженного деятеля искусств.

С первого дня создания ассоциации «ЛУЧ» она была членом этой общественной организации.

Сара ханум Назирова ушла из жизни 22 июня 2015 года…

Последняя книга Сары Назировой, или Жизнь после жизни

Интервью от 11 ноября 2014 года

Сара Огуз Назирова: «Я выбрала не счастье, а красоту, ибо Господь являет себя в красоте».

Свою новую и последнюю прижизненную книгу «Искушение искусством» Сара Назирова увидела за две недели до кончины. Год назад, отдавая ее в печать, она наперед знала, что безнадежно больна, и, сожалея лишь о том, что многим ее художественным произведениям суждено остаться в рукописях, трепетно ожидала этого особенно дорогого сердцу томика с загадочной птицей удод на обложке, с большим вкусом оформленной художником Эльчином Хами Ахундовым.

Стоически сопротивляясь недугу, работая — и очень много — между изнурительными сеансами химиотерапии, Сара ханым продумала до мелочей то, что касается ее наследия, и при первой же представившейся возможности напечататься выбрала те из своих эссе, которым – она знала это — наверняка уготован большой интерес читателей, а значит, долгая жизнь и после нее.

Сборник в разные годы написанных и публиковавшихся в периодике материалов не случайно взялся издать Государственный комитет по делам диаспоры: тонкий литератор, эрудированный и духовно богатый мастер, Сара ханым прежде всего была тонкой души человеком, патриотические чувства которой были безграничны.

Родившиеся как живой, пронзительный, искренний отклик на уникальные особенности ставшего источником ее вдохновения родного края, сочинения Сары ханым несли и несут информацию об истории многих поколений. Они есть воплощение ее душевных порывов. В многообразии ее словесных красок и оттенков они неизменно волнуют читателей любого возраста. Почему? Да потому, что как любознательный, неравнодушный человек и уникально талантливый писатель Сара Назирова неравнодушно вглядывалась в повадки и суть каждой травинки и пичужки, как однажды я уже отмечала. Как никто другой вникала в рассказы старожилов, наблюдала за тем, как живут соотечественники в глубинке и, впитывая сердцем особенности уклада этих мест, скрупулезно описывала их, как-то интуитивно постоянно ощущая непостоянство мира, будто стараясь удерживать в памяти – для других – то многое, что, конечно же, уходит в лету безвозвратно.

Я вот и сегодня, читая новую книгу Сары, вижу, как многие женщины вокруг жадно вчитываются в ее рассказы о том, как в Азербайджан пришел шелк и как развивалось его производство в наших краях. Легкие, невзначай упомянутые приметы – как разматывали «заваренные» в кипятке коконы, что шили из ценой напряженного труда сотканных тканей, как носили и даже о том, что становилось приметой хорошего вкуса и достатка.

Традиции национальной кухни с доисторических времен, связанные с ними ритуалы и обычаи – тема одного из эссе, в жанре которого Сара особенно любила писать… форма уж особенно доверительная, а в манере писательницы еще и высокохудожественная, изящная.

Их много — тем и сюжетов, которым Сара Назирова посвящала свои произведения, всегда отмеченные полным знанием предмета и согретые пристальным вниманием к нему – форма и содержание для нее неразрывное целое и притом окрашенное светом пытливого, увлеченного, неравнодушного взгляда.

В ее творчестве «отметились» древнейшие предметы скульптуры как свидетельства высокоразвитого искусства ваяния… Образцы архитектуры и даже убранство старинного кладбища… Все, мимо чего сегодня пройдет новоявленный денди, Сару ханым волновало до глубины души, вело в раздумья о том, как и что было. А значит, и будет – у таких корней должны обязательно быть достойные побеги.

Бесконечно много читавший человек, она осмысленно обожествляла лучшие из впечатлений о предметах, людях, событиях, и, всегда стараясь простирать знания о них до самой глубины, умела заинтересовать читателей, делала нас более осведомленными и – значит – уважающими и в себе чувство собственного достоинства, очищая себя под вселенским знанием.

Как иначе сказать о темах ее произведений, о душевной щедрости, благородстве, чистоте и бескорыстии, которыми неизменно наделены ее герои, если в книжке идет зримый рассказ о любви и воспитании детей, о народных умельцах и мастерах прикладного искусства, о несущих аромат древности обычаях, традициях, конечно же на глубоко историческом фоне…

Не случайно за издание такой книги взялся Государственный комитет Азербайджанской Республики по работе с диаспорой. И не случайно отдельные экземпляры этого сборника с огромной благодарностью уже приняли многие библиотеки России и стран дальнего зарубежья, а также наши соотечественники, живущие за пределами родины. Те, чье восторженное внимание обеспечит такой книге достойную жизнь, полную благодарности талантливому автору-патриоту… почему-то воспринятую мною как некое покаяние…

— Разве не об этом говорит полное грусти название «Искушение искусством»? — успела я все-таки спросить Сару буквально за неделю до того дня, в который мы расстались навсегда.

— Как ты почувствовала это… молодец! Меня много лет беспокоила мысль о том, что окружающие считали меня писателем, человеком, владеющим пером — я много печаталась в литературных журналах, сочиняла пьесы, сценарии, выходили мои книги.

С 1988 года по сей день возглавляю отдел прозы журнала «Азербайджан», издающегося под эгидой Союза писателей Азербайджана.

В этом качестве в 2012 году по указу Президента Азербайджанской Республики была удостоена почетного звания «Заслуженный деятель искусств Азербайджанской Республики». А пишу-то я давно об искусстве. Как журналист и искусствовед — о конкретных деятелях, о событиях в этом ярком, обширном мире, где все-таки больше конкретики, узнаваемости.

— А прозе изменила…

— Молодец…Ты поняла мою грусть и неудовлетворенность. Изменила я своему предназначению, и это меня очень огорчает.

— Прозе нужна неторопливая тишина, сосредоточенность…

— В том-то и дело. Романы ныне не читают. Да и жизнь торопливая, сумбурная.

— Говорят, сегодня век публицистики. Осмысление придет потом, нескоро.

— Да, в мире искусства такой круговорот событий и впечатлений — успевай. Не до сосредоточенности. Теперь поздно говорить об этом. Только вот это покаяние в названии книги могу себе позволить. Да простит Аллах …

— Да простит… Сара жила честно, искренне любя людей, старалась следовать порывам мятущейся души в угоду необъяснимой потребности понимать их и, радуясь за то, что стал пробуждаться неодолимый интерес к национальным корням, неистово служила им. А сегодня вот в поисках ответа на вопрос о причинах ее грусти выбрала отрывки из размещенных в книге «Искушение искусством» высказывания достойных людей, уверенно называющих Сару Назирову талантливым прозаиком. Хочу успокоить себя и тех, кто любит и хранит память об этой недюжинного таланта обаятельной красавице навсегда. Вот эти высказывания…

Критик Акиф Гусейнли:«Сара Огуз Назирова обладает вселенским талантом. Любой человек, чувствующий красоту искусства, не сможет не понять высокий уровень мастерства ее произведений.

Язык автора выше всяческих похвал. Словарный запас огромен. В ее произведениях ощущается чистота нашей вселенной, поэтика ее языка приводит в восторг. Причем Сара Огуз Назирова не пропагандирует наш древний язык, она просто в совершенстве владеет им и свободно пишет на нем. А это огромное достоинство! Это говорит только о том, что ее талант имеет основу, которая происходит от духа народа, образности его языка, что позволяет в естественной форме соединять множество эпитетов».

Писатель, драматург Али Амирли: «Среди наших прозаиков Сара Огуз на первых позициях, она в истинном смысле этого слова занимает достойное место в литературе».

Редактор издающегося в США журнала «Икарус» Севастиадес Патра С.Шерри:«Произведения госпожи Назировой — лучшее отражение национального характера, мыслей, чувств народа».

Поэт Рахман Бабаханлы:«Сара Огуз, которая, как нам кажется, крепко стоит на земле, может в одно мгновение вознестись к небесам».

Поэт Вагиф Баятлы Одер:«Сара ханым как человек и как писатель напоминает удивительный узор, который часто появляется и исчезает, кажется, что она сама является светящимся узором».

Журналист Ф.Мамедов:«Современные люди, изображенные в этой книге Сары Огуз, имеют глубокие культурные корни и показаны с поразительным очарованием, читатель остается изумлен богатством языка писательницы».

Писатель Омар Фелиппе Маури (Куба):«В ее рассказах изображены тончайшие движения человеческой психологии, духовная эволюция, мастерское изображение характерных особенностей образов».

Писатель Фируза Мамедли:«Сара Огуз Назирова — человек с тонкой душой, очень красивая женщина, превосходный писатель с острым критическим умом».

Доктор философии по филологии Эмин Агаев:«Это не просто статьи об изобразительном искусстве. Это истинные научные исследования профессионала, соединенные с живой публицистикой, что делает их более интересными для чтения и придает им особое очарование».

Писатель Азер Абдулла:«Отношение к персонажам, которых любит и уважает Сара ханым, можно сравнить с отношением людей к солнцу, воде, цветам, деревьям».

Писатель Рафиг Таги:«Мне кажется, любой человек, прочитавший «Колесо судьбы» и «Звезда надежды» Сары Назировой, не имеет права считать себя несчастным».

Писатель Али Гасанли:«Сара ханым, чьи и художественные произведения, и статьи, ни в чем не отличающиеся от них, с интересом читаемые нами, чрезвычайно нужные нам, глубоко осмысленные — родная, любимая, бесконечно уважаемая нами писатель и человек».

Критик Вагиф Юсифли:«Ее произведения «Ода красоте», «Чужбина родины», «Чары Чина», «Дары очагов наших» — каждое из них достойно стать диссертацией по степени информационности. Мы не можем оставаться равнодушными к таким писателям».

Вот так. Теперь, думается, мы просто обязаны опубликовать хоть некоторые из оставшихся в рукописях произведения Сары Назировой, давно известной как Сара Огуз не только в Азербайджане – разве нет?..

Галина МИКЕЛАДЗЕ

 

 

 

 

КОГДА ЗАЗЕЛЕНЕЕТ ТРАВА

Сара Огуз (Назирова)

Забравшись на выступ стены родильного дома, девочка-школьница глядела в окно операционной. Распростертой на хирургическом столе женщине она казалась какой-то странной птицей. Заметив, что больная смотрит на нее, девочка соскочила на землю, но любопытство взяло верх, она снова залезла на выступ, сорвалась, вновь вскарабкалась и прильнула к стеклу. Женщина наблюдала, как птица, хлопая крыльями, пытается влететь в окно, наливается чернотой, угрожающе вырастая в размерах, потом, разлетаясь на части, бледнеет, исчезая из глаз. Эти неподвижно устремленные на девочку глаза были подернуты пеленой бесчувствия, но когда девочка, вцепившись в раму окна, крестообразно распласталась по стеклу, женщине почудилось, что странная птица, раскрыв крылья, опустилась ей на грудь. Свет померк, навалилась тяжкая мгла. Лицо женщины в ореоле спутанных волос, ее обнаженные руки и ноги казались девочке на фоне белой простыни вылитыми из горячего воска, который продолжал плавиться, светлыми капельками выступая на вощаном лбу. В безжизненно раскинутые руки с обеих сторон впивались какие-то резиновые трубочки. Две женщины в белых халатах с раскрасневшимися от волнения лицами суетились вокруг больной, восклицая с испугом:

— Дыши, ну, дыши же, кому говорят!

— Что ты делаешь, Шюкуфа баджи? Ей-богу, задушишь ребенка! Вздохни-ка скорей! — и, похлопывала ладошками по тающему лицу роженицы, пытаясь привести ее в чувство.

Прилепившаяся носом к стеклу девочка понимала, что в этот миг в белой комнате происходит событие чрезвычайной важности. От сознания этого ладошки ее стали влажными, она ощутила, как сердце отдается в них тревожным стуком, будто поймала в обе руки по маленькому воробышку. Как в прошлом году, когда она впервые сдавала экзамен, к горлу ее подступил тяжелый комок; что-то в увиденной картине было такое, отчего мурашки бежали по телу.

Когда голубовато-красное Нечто вспрыгнуло в подставленные ладони акушерки, наклонившейся к ногам женщины, лицо той, что стояла в изголовье, просветлело, она что-то шепнула на ухо больной. Девочке подумалось, что восковая фигура уже никогда не откроет глаз. Кажется, и плавиться внутри она перестала… Но голова на подушке дрогнула, приподнялась. Ресницы раскрылись. Взгляд уставился на руки, державшие Нечто. Девочка не поверила ушам: «О-хо-хо!» – то ли простонала, то ли рассмеялась восковая фигура. И голова ее снова утонула в подушке…

Девочка-школьница соскочила на землю. Ей хотелось куда-то побежать, что-то кому-то сказать. Но бежать не было сил. Ей показалось, что мир изменился. Больничный двор, висящее в небе солнце, она сама… Все стало обыкновенным, более близким и понятным. И сколько бы времени с этой минуты ни прошло, ничего уже не изменится. С этой минуты она перестанет взрослеть. И оттого, что до сей поры беспрестанно менявшийся, таивший в своей неизведанной глубине прекрасную большую тайну, кружившийся в переливах красок мир вдруг остановился, стал простым и понятным, и останется таким и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, — от сознания этого девочке захотелось плакать.

Во дворе больницы в ожидании сидели на скамье худенькая старушка Туту, утонувшая, как чучело, в своем бесформенном балахоне, и ее зять Гамид, по прозвищу «Палтурка», которое получил в честь своей бессменной, видавшей виды полуторки. Подошедшая к ним санитарка вместо поздравления сказала:

— Ничего, Бог даст, на этот раз выживет. Главное, чтоб не кормила! Отвезите ребеночка к какой-нибудь дальней родственнице, из кормящих. Чтобы мать свою и в лицо не знал…

Старушка Туту, не отвечая, принялась покачиваться, сидя на скамье, взад-вперед, как на качелях, время от времени коротко всхлипывая.

А Палтурка-Гамид, услышав о рождении сына, вскочил, нервно зашарил по карманам. Наконец вытащил из нагрудного смятую папиросу, закурил. Кинулся было к дверям больницы, но на полпути остановился. Поведя глазами вокруг, заметил прислонившуюся к калитке девочку-школьницу. Быстрыми шагами пересек двор, легко, как сверток, подхватил ее под мышку, вышел на дорогу и усадил в кабину грузовика. Через несколько минут он лихо подлетел к школьному двору, протяжно сигналя. Сбежались дети.

— Лезьте в кузов! – скомандовал им Гамид.

Пока чихающая едким дымом, устрашающе ревущая и дребезжащая полуторка карабкалась в гору по проселочной дороге, трясясь на ухабах, так что набившиеся в кузов ребятишки с визгом и хохотом валились друг на друга, мотаясь от борта к борту, Палтурке-Гамиду казалось, что все лучшее, что довелось ему увидеть в жизни, он везет теперь в своей машине. Что погрузил в нее все небесные и земные радости. От дорожной тряски обвисшие щеки на рябоватом, как протекторы шин, исполосованном морщинами лице Палтурки-Гамида вздрагивали, убыстряя ход стекающих по ним радостных слез, которые он не замечал. Глядя на его серое от пыли мясистое лицо и как бы из глубины его мерцающие мягким черным светом глаза, сидящая в кабине девочка-школьница вспомнила разговор своей матери с женой Палтурки-Гамида, тетей Шюкуфой. Из этого разговора она узнала, что Палтурка-Гамид протрясся на этой самой машине по всем дорогам войны. Поскольку в родных краях его никто не ждал, он не вернулся туда, а отправился на своей машине в тот район, куда ее прикрепили, так и остался при ней…

Прошедшая огонь и воды полуторка больше простаивала, чем была на ходу. Весной и летом, осенью и зимой торчащие из-под машины солдатские сапоги Гамида видели то на этой дороге, то на том мосту. Над ним добродушно посмеивались:

— Эй, Гамид, не ты на машине ездишь, а она на тебе!

Когда в МТС, наконец, поступил новенький «ГАЗ-51», Гамида поздравили: вот ты и избавился от вечных простоев!

Затянувшись папиросой, Гамид похлопал ладонью по ржавому капоту своей старушки и сказал:

— Настоящий мужчина не меняет коня, жену и папаху. Ни на что.

Вернувшись с войны, Гамид вскоре сделался в этих отдаленных от райцентра селах самым известным человеком. Когда на дороге клубилась пыль, говорили: «Едет Палтурка-Гамид», а не просто — «идет машина». Оставшиеся с военных лет голодная горечь и страх улетучивались у деревенских ребятишек , прокатившихся хоть раз в кузове дряхлой полуторки, а девушки мысленно украшали ее цветами, представляя своей свадебной машиной… Может быть, поэтому красавица Шюкуфа с лебединой шеей, сквозь нежную тонкую кожу которой, казалось, просвечивает каждый сделанный ею глоток воды, вышла замуж за безродного, неопределенного возраста, к тому же рябоватого мужчину. А может быть, потому, что умер ее молодой муж, успев заразить ее чахоткой? Кому захочется стать хозяином чужой болезни?! А может, просто потому, что война начисто вымела из села молодых мужчин, и теперь тех, кто носил папаху, можно было по пальцам пересчитать?

Словно вуалью, окутанная пылью полуторка тряслась, чуть не рассыпаясь на части, вслед за солнцем, закатно позолотившим склоны, и сидящей в кабине девочке-школьнице казалось, что Палтурка-Гамид остановит машину только тогда, когда она уткнется носом в снег,

покрывающий вершину. Она глядела на сильные руки, сжимавшие баранку, и вспоминала разговор матери с Шюкуфой.

— У Гамида ладонь что птичье гнездо, Салтанат баджи. Не кори меня. Я не клятвопреступница. Клянусь Богом, в последний год с Джебраилом была сплошная мука. Всю ночь до утра он метался весь в поту, вздрагивал, кидался на меня, кричал: это ты, ты сделала меня дезертиром, лучше б я не рождался на свет! А когда все вышло наружу, сама знаешь, я людям в глаза смотреть не могла. Клянусь. Салтанат баджи, если я видела что хорошее, только от Гамида. Каждое утро, как лила ему воду на руки, думала: Господи, сколько добра может поместиться в одних руках!

Дети Гамида погибали вскоре после рождения. Здоровые, они заражались от матери, питаясь ее молоком, и умирали. Один дожил до шестимесячного возраста, Гамид уже обрел надежду… Не получилось.

Нет, сегодня все начинается снова. Сегодня четвертый ребенок Гамида появился на свет. И он не допустит, чтобы с ним что-то случилось. Чтобы он ускользнул, как тень, из этого мира! Чтобы порвалась нить, связующая его с матерью, а вернее, мать не оборвала бы нить, связующую его с дарованной ею жизнью! Вот он, впереди, розовеет закатный снег священной горы! И в кузове у него — вся радость мира, младенец, которого он еще не видел в лицо, лебедушка Шюкуфа, весь благословенный свет, слитый с ними, родными, повязанными с ним в единый узел…

… — Сестрица Салтанат, что скажу тебе, не обижайся… Если ты сама себя не жалеешь — дело твое. Но у тебя есть маленькие дети. А старуха Туту боится чужие двери открыть в этом селе, мол, заразная я… Разве болезнь не унесла ее молодого зятя? А Шюкуфа? С муками, едва не прощаясь с жизнью, рожала она одного за другим троих детей — и хоть бы один из них остался в живых? Колыбель в их доме пуста…

— Шюкуфа ничем не уронила себя, Рухсара…

— А кто говорит? Всем известны ее достоинства. Только вот детей твоих жалко. И сама ты еще молодая. Будешь ходить к ней – глядишь, и подхватишь заразу. Не нашла больше, с кем дружить?

— Пусть Аллах покарает виновных. А чем они-то виноваты? Шюкуфа всегда была хорошей женой, а старушка Туту — доброй матерью… Благородная женщина Туту ханум.

— Благородная… Тоже мне, нашла благородную!.. А когда она выдавала дочь за Джебраила, сбежавшего с фронта, чтобы прятаться в сыром колодце, где было ее благородство?

— Но ведь он был ей племянником.

— А хоть бы и племянником самого Пророка! Разве он лучше других? Говорят, что с народом — и на похороны, и на свадьбу. А он ото всех отбился, прятаться решил…

— Они с детства любили друг друга. Очень любили. Этот несчастный потому и сбежал с войны, что жить не мог без Шюкуфы. Да и что с него было взять — желторотый мальчишка…

— Вот и вырыл сам себе могилу. Залез в колодец, под юбку жены. Шутка ли — два года света белого не видеть?

— О мертвых плохо не говорят, Рухсара…

— Э-э, пепел ему на голову, этому мертвецу. Ни на этом, ни на том свете места себе не нашел. И старуху Туту одел в вечный траур. Хоронит внуков одного за другим. Не успевает трава вырасти на могиле…

— Шюкуфа, бедняжка, опять при последнем издыхании. Вот-вот Богу душу отдаст… — Салтанат краем платка вытерла глаза.

— Что поделаешь, весной с ней всегда так. Трава зеленеет, благодать, а она…- Рухсара вздохнула. — Переможет эту весну, значит, и до следующей дотянет…

Девочка-школьница, сидя рядом с матерью, чистила зелень. Ей почему-то виделось зеленое поле без конца и края, которое ласково лизал ветер.

…Говорят, когда зеленеет первая по весне трава, открываются старые раны. Но деревья умеют завязывать свою горькую память в узелки маленьких клейких почек, источающих тонкий, щемящий душу аромат…

СВАХА

САРА ОГУЗ (Насирова)

Как только старая баня вновь начала работать, тетя Зюльхаджа тут же покончила с клеветой. Дело в том, что она по-особому причесывалась: разобрав волосы на пробор, жгутом закручивала каждую половинку и, пропустив эти жгуты под ушами, узлом укладывала на затылке. Несколько небольших прядок она аккуратно подстригала и выпускала по обе стороны лица, так что уши, густо усеянные веснушками, оставались открытыми и торчали между чалмой и волосами. В селе уж лет сто никто не носит такой прически, ну, и, конечно, пошли болтать, оплешивела, мол, вот и зачесывает волосы наперед. Слух этот дошел и до тети Зюльхаджи, но опровергать столь гнусную клевету она считала ниже своего достоинства. Можно было просто взять да и снять при всех закрученный чалмой платок, но тетя Зюльхаджа и это посчитала для себя унизительным. «Ослиные хвосты метут, а я внимание обращать буду?» – и она презрительно кривила губы. Но едва только баня открылась, тетя Зюльхаджа в первую же пятницу явилась туда со всеми своими принадлежностями; обложила голову зелеными ореховыми скорлупами и прождала до вечера, беседу с банщицей Назирой.

Тетя Зюльхаджа не красит голову хной, как это делают другие, обкладывает голову ореховой скорлупой. Ни единого седого волоса никто у нее не видел, очень может быть, что их нет; тугие блестящие жгуты под ее ушами отливают коричневым бархатом. Правда или нет, но тетя Зюльхаджа уверяла, что употребляет ореховую скорлупу от зоба. Может быть. Вода в здешних местах плохая, у многих и зоб, и зубы выпадают до времени. А у тети Зюльхаджи, не сглазить бы, как она всегда приговаривает, и намека не было на зоб. И зубы один к одному, белые-пребелые. Ладно, про зубы потом… Весь день проведя в бане, тетя Зюльхаджа к вечеру промыла, наконец, волосы и, горделиво тряхнув ими туда-сюда, ястребиным оком окинула окружавших ее женщин. «Ну, сучьи дочери, кончите теперь языком трепать?». Только я неправильно выразилась: «промыла волосы», поскольку не бывает такого, чтоб тетя Зюльхаджа сама себя мыла. Ведь я еще не сказала вам, что тетя Зюльхаджа занимает в своем селе особое положение. Она – енгя: сваха и наставница молодоженов в роду Гаджи Гадималы; а род этот и не счесть, если не вспугнешь, чтоб разбежались, табун конский, как говорит тетя Зюльхаджа. В течение года обычно она несколько раз выступает в роли енгя, то со стороны жениха, то со стороны невесты. Нередко к ней приходят и с других улиц, никто, мол, кроме тебя, не сумеет провернуть наше дело. Если тетя Зюльхаджа считает, что обратившиеся к ней люди способны оценить ее по достоинству, то дает согласие, если же, не ею будь сказано, люди эти гроша ломаного не стоят, выпроваживает их ни с чем.

Едва у кого-нибудь из рода Гаджи Гадималы возникала потребность в свахе: дочка засиделась или сын никак не мог подобрать себе пару, первым делом обращались к тете Зюльхадже – в таких делах она была незаменима. Случалось, какая-нибудь девчонка заартачится: «Не хочу! Не пойду за него!». В этом случае тетя Зюльхаджа являлась к ней на дом вместе со старшим сыном. Тот таращил на девушку налитые кровью глаза, надвигался на нее всей своей громадой и хрипло орал: «Сучонка! Как смеешь пасть разевать?! Я тебя кровью залью!». А тетя Зюльхаджа была ровна и доброжелательна: «Вы что, за урода что ли дочку свою отдаете? – недоумевала она. – Взяли бы да показали ей парня!». И она принималась

так расхваливать предполагаемого жениха, такого напускала туману, что девушку, совсем уж было решившуюся покончить с собой, брало сильное сомнение, а может, правда?..

Тетя Зюльхаджа прекрасно понимала, что в селе все знают друг друга, как облупленные, и разговоры эти – покажите, мол, парня девушке – были одной из ее уловок. Просто она хотела сказать: если есть у тебя глаза и хоть малость соображения, не можешь ты отказать такому парню. Однако, расхваливая девушку или парня, тетя Зюльхаджа никогда не перегибала палку, приписывая им качества, в отсутствии которых легко можно убедиться собственными глазами. Да и зачем? Чтоб сбить с толку деревенского девушку или парня, особых ухищрений не требуется. Таинственность, неизвестность – вот что для них главное. И, разумеется, глас народа, поскольку он глас Божий. Ну, и, конечно, мнение такого знатока, как тетя Зюльхаджа.

Аслан, племянник мужа тети Зюльхаджи, сдался после одного-единственного разговора с ним. Парню не повезло – полюбил разведенную с ребенком. «Ты что урод – найти никого не можешь?», «Совсем ошалел – бабу с приплодом брать!..» — Мать, бабушка, тетки в один голос причитали, что мальчика их одурманили, опоили, порчу на него навели!.. Аслан зверем кидался на всех, кричал, что сдохнет, а не отступится. Разведенная, не разведенная – мое дело! Все отговаривали, увещевали, запугивали Аслана.

Тетя Зюльхаджа помалкивала. Она не сказала парню ни слова, пока не выговорились все, кто имел и кто не имел к нему отношения. Дело в том, что тете Зюльхадже довелось увидеть Асланову разведенку в бане. Увидела и мысленно благословила. Тело, что старинный фарфор – насквозь светится. Несет таз с водой – вот-вот переломится. Рукой шевельнет, а мышцы будто перетекают одна в другую, и в банном густом пару тело это, казалось, источает прохладу: увидела ее тетя Зюльхаджа и обрадовалась. Обрадовалась тому, что Аслан никогда не увидит эту женщину так, как довелось увидеть ей. Иначе бы парня не оторвать. А в том, что она оторвет Аслана от разведенной, тетя Зюльхаджа не сомневалась.

— Ну и сукин сын, Аслан! – размышляла она. – Это же надо, какую выглядел!.. Губа не дура! Сам колода колодой, а такую женщину подцепил! Нежная, прозрачная, как ламповое стекло! Это ж ханский товар! Разве такая невестка выдюжит в вашем доме? У твоей матери в руках ей и сроку-то сорок дней. От рамазана до рамазана не дотянет!

А та уже приметила сваху и скорей ополаскиваться. Не могла она мыться при тете Зюльхадже: Аслану близкая родственница, да и занимается-то чем… Хоронясь за других, женщина уже было прокралась к двери, когда ее настиг оклик тети Зюльхаджи:

— Доченька! – голос у свахи был мягкий, мягче шелка. – Подойди-ка поближе…

Тетя Зюльхаджа не просто ласково окликнула женщину. В ее «доченька» слышалось: «Не бойся меня, милая, я твоя сторонница». Прикрываясь тазом, женщина несмело приблизилась к ней.

— Оливковым маслом локти мажь! – сказала тетя Зюльхаджа, утопая в море улыбок, благостная и довольная. Женщина ничего не ответила. Провожаемая заговорщическим взглядом тети Зюльхаджи, она бочком-бочком пробралась к выходу. Душа ее пела, словно сваты Аслана стояли уже у ее дверей. Не помнила, как и оделась, как до дому добралась.

А тетя Зюльхаджа вернулась из бани и прямиком к деверю, чайку попить.

Пришла и сразу велела ребятишкам Аслана отыскать, пускай, мол, придет, нужен.

Аслан мигом явился пред ее очи. Тетя Зюльхаджа всем велела уйти: и девушкам, готовившим чай, и жене деверя, не перестававшей сетовать на сына, займитесь своими делами, а вот Аслана, как ровню, как достойного собеседника, совладельца некоей тайны, сообщника, усадила рядом с собой у самовара.

— Налей-ка себе чайку, парень… — тетя Зюльхаджа печально вздохнула.

Некоторое время они молча потягивали чай, тетя Зюльхаджа бросала на Аслана печально-сочувственные взгляды.

— Возлюбленную твою давеча в бане видела, — вымолвила, наконец, тетя Зюльхаджа.

«Возлюбленная!» – Аслан сразу весь обмяк. Никто, никогда, ни родственники, ни приятели не называли так его избранницу. «Та с приплодом» – и весь разговор.

Как же он пожалел, что до сих пор не зашел к тете Зюльхадже. Ведь и в голову не пришло, что она запросто может уговорить его родню.

— Порядочная женщина, — сказала тетя Зюльхаджа и отхлебнула чайку, — достойная, скромная, да достанется она кому предназначена!

У Аслана даже сердце зашлось. Как это – «предназначена»? Кому предназначена? Мужу? С ним она давно в разводе. Может, знает чего старуха?

Аслан весь съежился, ожидая удара.

И тут тетя Зюльхаджа, как бы рассердившись внезапно, стукнула стаканом по блюдцу.

— Зачем ты позоришь женщину? – выкрикнула она. – Чтоб имя ее по углам трепали? Вон у тебя сестренки, хоть на одну кто косо взглянет, понравится тебе? А твоя, она ведь тоже чья-то дочь, сестра чья-то. Чего ты ж людей срамишь?

Всесокрушающим селем обрушилась она на Аслана, и поначалу парень растерялся.

— Да я же ее люблю! – начал он, собравшись с духом. – Ей-богу, люблю!

— А-а, перестань! Кому голову морочишь? Замуж ее возьмешь? Возьмешь?! – В том, что тетя Зюльхаджа кричала на Аслана, как бы защищая от него молодую женщину, был свой особый смысл. Она лучше него знала, что он любит по-настоящему, а поэтому и вела к тому, чтоб внушить парню, насколько это немыслимое дело. Уж даже она, тетя Зюльхаджа, дьяволу пинетки шьет, не может ему поверить.

Аслан клялся-божился, уверял, что намерения у него самые честные. Тетя Зюльхаджа только рукой махала:

— Приятелям своим расскажи! Ты что же, единственный сын, с отцом-матерью делиться будешь?

— Не буду.

— Тогда как же мать свою жене под ноги кинешь?

— Зачем мне ее кидать? У каждой свое место. – Аслан чуть не плакал.

— Эх, ты, дурачок… Не понимаешь, что твоя мать с нежеланной невесткой сделает? В ваш дом не невестку, вам рабочую лошадь надо! Знаешь, чего твоя-то с мужем разошлась?

— Знаю.

— Ну, чего?

— Со скотиной управиться не могла. – Аслан виновато вздохнул. – Свекровь и сказала: или она, или я.

— Ну, а я про что? Вашу-то скотину кто обихоживать будет? Может, я приду? Такой домина, и ты все хочешь на нее, на бедняжку, свалить?! Да что и так того гляди переломится! Ты ж не украшение в комнату, работницу в дом берешь! Ну, пускай, привел ты ее. На тюфячок усадишь да любоваться будешь? А она в библиотеку свою прошлась и обратно?

— Почему? Как все, так и она.

— Нет, сынок. Такое в доме подымется — ледяная гора растает! Она же дитя с дитем на руках. Приведешь ты ее, пхнешь своим в пасть, от нее через год только выжимки останутся! – Уперев руки в бока, тетя Зюльхаджа кричала на парня, как полководец, сокрушивший вражеское войско. – Выжимки…

— Это еще почему? – Аслан пыжился, хотя от него самого уже только выжимки остались.

— Значит, так и не понял? Ну, можешь ты взять в толк: не вашего она поля ягода! Вам лошадь нужна! Кобыла! И чтоб клыки собачьи! Ты на себя глянь – барсук барсуком, куда она тебе – одуванчик нежный от ветерка укрывать!

— И укрою! – Аслан все гуще наливался краской. – Дыхнуть на нее не дам!

Тетя Зюльхаджа помолчала.

— Уж не хотела я тебе говорить, да придется, — понизив голос, печально произнесла она, видя, что доводы ее не действуют и парень огрызается, как прижатый к забору пес. – Глупый ты, вот и не понимаешь: спета ее песенка. Я не зря говорю. В бане ее давеча видела.

— А что?! Что ты в ней такого углядела?! Не хуже любой девушки!

— Дите ты… Как есть дите!.. Ну что тебе сказать?.. Ты локти ее видел? Посмотри. А остальное мне знать.

— Локти? – Аслан вытаращил глаза. – Причем тут локти?!

— А притом. Задубели у ней локти — ясно? Сколько дереву лет, по кольцам видать, сколько женщине лет – по локтям. Был конь, да изъездился! – И ничего более не добавив, тетя Зюльхаджа поднялась из-за стола.

Два дня Аслан люто ненавидел ее. И эта оказалась врагом! Он даже поскандалил с возлюбленной, требуя, чтоб та показала ему локти. Женщина чувствовала: между тем, что тетя Зюльхаджа присоветовала ей мазать локти маслом, и тем, что Аслан требовал показать локти ему, есть какая-то связь, только не могла понять – какая. В конце концов, припомнив ласково-заговорщические взгляды свахи, ее сердечное «доченька», она подумала, что ничего такого нет, и засучила рукава.

Аслан долго разглядывал ее локти. Верно сказала ведьма: кожа как дубленая! Только что тут особенного? И у мамы локти такие же. И будто голос насмешливый услышал: «Так то ж твоя мать, глупый! Мать… Видел локти? Ну вот. А остальное мне знать».

Какое-то время Аслан волком глядел на всех. Помянешь при нем тетю Зюльхаджу, шипеть начинает. Потом видит, никто к нему вроде не пристает, притих, думать начал. «Был конь, да изъездился», «остальное мне знать»… Вот это, последнее больше всего донимало парня, извелся весь, возлюбленную свою извел придирками. Она была виновата, в чем – он не знал, но виновата, и временами Аслан готов был избить ее.

Мать снова пошла к тете Зюльхадже: что же делать-то? Чуть помянешь ту, парень на стенку лезет. Ничего, сказала тетя Зюльхаджа, не переживай: подымит, подымит, да погаснет. Скажи лучше, какую сама приметила. Мать Аслана смущенно промолвила, что хотела бы в невестки Гюльнишан, девушка в сиротстве выросла, поперек свекрови не пойдет. «Ну что ж, раз тебе такой товар надобен, да

благословит их Аллах! – ответила тетя Зюльхаджа. – Только погоди, пусть все поостынет малость».

А потом, на каком-то сборище, когда были молодые и старые, тетя Зюльхаджа принялась вдруг расхваливать Гюльнишан. Девка – о мостовую не расшибешь, но енгя, зная, что Аслану по душе хрупкие женщины, так зазывно, в таких выражениях описывала ее стать, так соблазнительно поводила в воздухе рукой, что у парней перед глазами вставало видение бани, и в душах воцарялось нечто прекрасное, чего сами они видеть не могли, но зато видел и оценил такой знающий надежный человек, как тетя Зюльхаджа. «Хрупкая, как стекло ламповое, воду пьет, видно, как по горлу течет», — мечтательно говорила тетя Зюльхаджа, и лицо ее светилось такой нежной, такой ясной улыбкой, что не только деревенские парни, собственный ее внук, учившийся в четвертом классе, влюбились в Гюльнишан. Когда бабушка принималась расхваливать ее, мальчику сразу вспоминалась девушка, нарисованная на подносе, куда собирают со стола стаканы с блюдцами. Он видел корону из кос, крошечный ротик и тонкую нежную шею, розоватую, как цветок персика, девушкой этой он любовался с тех пор, как помнит себя; и теперь сразу понял, что это и есть Гюльнишан. Когда Аслан с лампой в руке провожал их домой, внук тети Зюльхаджи сообщил ему, что у них дома есть портрет Гюльнишан, на подносе нарисован. Вода по горлу бежит-светится. Бабушка-то не говорит, что это Гюльнишан, говорит царица Тамара, а я точно знаю – Гюльнишан.

Прошло совсем немного, и Аслан назло всем: тете Зюльхадже, матери, возлюбленной, а больше всего – самому себе велел засылать сватов к Гюльнишан, хотя раньше в упор не замечал ее.

ИСТОРИЯ С ЮБКОЙ ТЕТИ ЗЮЛЬХАДЖИ

Теперь представьте себе, что творится в бане, когда появляется тетя Зюльхаджа – девушки ее чуть на части не рвут. Собираясь в баню, тетя Зюльхаджа прихватывает с собой всех внуков; девушки вымоют не только ее, но выкупают и ребятишек. А так-то бы зачем ей утомляться?..

Во дворе у Аслана вовсю шумела свадьба, а Гюльнишан с окружившими ее девушками, как положено невесте, находилась в бане. Тут же присутствовала и тетя Зюльхаджа с внуками, она же была енгя Гюльнишан. Да, да, я не оговорилась! Так было решено. Когда обсуждались все детали, тетя Зюльхаджа сказала матери Аслана:

— Сама знаешь, Гаинхатун, дети твои ненадежные, с одной искры вспыхивают. По обычаю-то мне положено быть енгя со стороны Аслана, но дело-то тут особое, боюсь, в последний момент деру даст. Ведь Гюльнишан, по правде сказать, ни встать, ни сесть, ни слова молвить не умеет. Не будет меня рядом, наставлять да подсказывать, парень враз все сообразит. Ведь если с той-то с его сравнить, Гюльнишан чистая медведица. А я ее хоть чему-то обучу. А главное, присмотрю, чтоб Аслан ее до брачного ложа и не увидел толком. Ведь это он сейчас сгоряча, со злости, не почуял еще, что значит с любимой-то расстаться. Потом, понятно, разберется что к чему, да уж поздно будет! А сейчас за ними глаз да глаз!

Ясно теперь, почему тетя Зюльхаджа, бросив свою родню, оказалась енгя у чужих людей? И, между прочим, жаль, что она выступает сейчас не в главной своей роли: вы увидели бы ее в совершенно ином качестве, и слова услышали бы другие – те, которые она говорит невестам из своего рода. Тетя Зюльхаджа считает,

что очень многое зависит от того, как девушка с первого дня себя поставит, а потому научить ее правильно держаться в доме мужа – первейший долг енгя. Прежде всего, надо сказать, что если за девушкой не давали приличного приданого, тетя Зюльхаджа вообще не бралась за дело. Невеста без приданого – с каким лицом войдет она в дом мужа? Также большое значение придавала тетя Зюльхаджа гостинцам, которые кладут в сундук невесты. Она любила говорить, что чем дольше будет во рту сладко, тем быстрее девушка приживется в доме. Если невеста была ей особенно по душе, тетя Зюльхаджа собственноручно пекла целый поднос пахлавы. Не любившая себя утруждать, она в таких случаях не жалела сил: часами сидела у огня, меняя угли на подносе, покрывавшем противень с пахлавой; остывшие сбрасывала, а на их место накладывала горячие, чтобы пахлава пропеклась со всех сторон ровно. Когда люди расхваливали ее пахлаву, тетя Зюльхаджа посмеивалась: «Если бы в меня столько всего натолкать, сколько в нее положено, тоже бы садись и ешь! Она же на чистом меду сготовлена, шафраном посыпана, гюльабом спрыснута!». Только не подумайте, что она сказала все. Сколько раз ни пытались женщины приготовить пахлаву по ее рецепту, ничего похожего не получалось. Такая уж у нее на пахлаву рука легкая, говорили женщины.

Так и зовется эта пахлава – «пахлава Гялин баджи». Почему «гялин баджи»? А потому, что тетю Зюльхаджу с той поры, как вошла она в дом Гаджи Гадималы молодой невесткой, все зовут только «Гялин баджи» — «невестушка». Это я: Зюльхаджа да Зюльхаджа, а так-то нет – и стар и млад, все называют ее – Гялин баджи. Да если она услышит, что ее осмелились называть по имени, такую бучу устроит, таких проклятий нашлет!..

Итак, на этой свадьбе все иначе.

Нет ни знаменитой пахлавы, ни тех наставлений, которыми тетя Зюльхаджа провожает в дом мужа девушек из своего рода. Это все не для Гюльнишан Тетя Зюльхаджа ведь только числится ее енгя, представляет она интересы жениховой родни, и ей надо вбить в голову невесты все, что пойдет на пользу тому дому. «Гюльнишан, доченька, невестка – дому опора, весь дом на ней держится. И обед состряпать, и огород взрастить, и скотину обиходить – все невестка. Кто ноги моет всем мужчинам в доме? Невестка. Да, да, детка, так все и моешь, от галош до пиджака… И в доме прибрать, и казаны почистить. И гостям прислужить… А как же, деточка? Я уж не говорю про вышивки: и наволочки изукрасить нужно, и накидку на зеркало, и покрывало на постель. Все твои дела будут. Сумеешь управиться, настоящей женой мужу станешь. А не сумеешь, тогда уж…»

И вот теперь, сидя в бане, под визг внучат, которым льют на голову воду, под ласковый стрекот успокаивающих их девушек тетя Зюльхаджа искоса поглядывала на Гюльнишан и думала, какое же это благо – мусульманские наши порядки. Не будь строгих запретов, увидел бы парень и ту свою во всей красе, и эту, как я ее сейчас вижу! Пускай, даже не так, пускай, частичку малую увидел бы, — все равно, не то что я грешная, сам Господь Бог, спустившись с небес, не смог бы его уломать. «Эх, Аслан, Аслан, по той своей сохнешь, с осиной талией, а мы тебе вон какую лошадь пригоним! Навьючивай да погоняй!».

Приведя девушку из бани, тетя Зюльхаджа нарядила ее, приукрасила, сказала все, чему положено научить, и невмоготу ей стало оставаться с Гюльнишан. «Корова, как есть корова! Зачахнуть можно, на нее глядя!». Тете Зюльхадже даже жалко стало Аслана, но она тут же одернула себя: « Так-то оно лучше, когда меж мужем и женой особого жара нет. Не будет дома торчать, за

женину юбку держаться! Делами займется, среди мужчин мужчиной будут считать. Да и чем она так уж плоха? Работница такая в любой семье нужна».

Кто-то постучал в дверь:

— Гялин баджи! Вышла бы к нам!

Тетя Зюльхаджа только того и ждала – как из тюрьмы вырвалась.

— Посиди с нами, Гялин баджи, отдохни, — женщины наперебой усаживали ее, стараясь оказаться поближе.

— Ты же из сил выбилась с этими хлопотами!

Тетя Зюльхаджа уселась на почетном месте и, скрестив перед собой ноги, пододвинула поближе чай.

— Ну, Гялин баджи, — сказала одна из женщин, подсовывая ей под спину мутаку, — когда мужеву племянницу пристраивать будешь?

Та-а-к… Опять в дочку ее деверя метят. Выпытать хотят, можно ли сватов засылать? Ну уж нет, скорее камень заговорит, чем она. Ведь сколько раз пробовала она отпугивать всех, кто зарился на дочку деверя. Неслух! С малых лет только с мальчишками и хороводилась! Она и сейчас-то приедет на каникулы, соберет всех своих дружков и поведет их арык копать!

Только никого запугать не удалось, вот и эта, похоже, тоже не собирается отцепляться.

— Пора уж ей, пора… Время подошло своим домом зажить. Каждая девушка какому-то парню предназначена. Ты уж выбери кого-нибудь из наших, хоть живого-плешивого. Чтоб люди не думали. Скажи, какое твое последнее слово?

— Да ведь она еще учится…

— И пусть. Семья, в которую она войдет, возьмет на себя заботу, выучит. А слово сказано будет, чтобы знали все: девушка сговорена.

Женщины, знавшие, насколько этот вопрос интересует их соседку, тоже загомонили хором: правда, мол, взрослая девушка, чего ж зря тянуть?

— Да я уже говорила ее матери, — вяло отбивалась тетя Зюльхаджа, — пора, мол, выдавать девочку…

Разговор о замужестве этой девушки испортил тете Зюльхадже все настроение. Не хотелось ей признаваться в своем бессилии, потому как силу свою она еще тут не пробовала. Не пробовала потому, что знала: придется повозиться, и пока что не подступалась. Не очень-то она представляла себе будущее этой супротивницы. Надо было перевести разговор на другое. Рядом, приткнувшись к ней, сидел чей-то ребенок, и тетя Зюльхаджа не переставала поглаживать его по головке, такая уж у нее была привычка. Она хотела было заговорить с ребенком: чья же ты, доченька, в красном платьице, да увижу я твою судьбу, но тут вдруг обнаружила, что в бок ей уткнулся головкой мальчуган, к тому же сопливый. Тетя Зюльхаджа в ярости оттолкнула его. Пошел отсюда, щенок! Иди к мальчишкам! Поговорить не дают, стервецы!

По тому, как она в сердцах отпихнула ребенка, женщины поняли, что гялин баджи не настроена продолжать деловой разговор. В другое время у нее и «щенок» получалось, как «доченька моя». Иной раз ласкает внучонка, только-только начавшего лепетать: «И что ж это ты, щеночек мой, будто дрозд чирикаешь?».

Прогнав ребенка, тетя Зюльхаджа устроилась поудобней, отхлебнула чайку…

— Вот вам мой совет – неспешно, словно подвешивая к каждому слову груз, заговорила она, — мальчишек своих не заласкивайте. Чем больше он слез с соплями проглотит, тем скорее мужчиной станет. Девочка – да, девочке ласка нужна. Одну

руку всегда у дочки на голове держите. Она же, бедняжка, как вырастет, в чужой дом пойдет, так пускай уж побойчее будет. А то заклюют…

Стало быть, сидят женщины, беседуют и в самый разгар их беседы входит дочка Гаинхатун, про которую только что шел разговор, собирайтесь, мол, за невестой ехать пора. Те, кто не прочь был бы послать сватов по ее душу, сразу оживились, усаживают ее, а сами глаз оторвать не могут: в селе только и разговору – и волосы-то у нее короткие, и юбчонка коротенькая…

— Не троньте вы ее, — говорит тетя Зюльхаджа, голосом своим перекрывая общий гомон. – Пускай к невесте идет.

Вообще-то это не по правилам – никому из женихова дома входить к невесте не положено, но у тети Зюльхаджи своя цель – набить цену жениховой родне. Да и девушка ей понравилась: и обхождение, и как волосы подстрижены, и как одета скромно – юбка намного за колено. Даже не удержалась, сказала одобрительно:

— Ишь ты, а говорят, ты короткую юбку носишь.

И что бы, вы думали, слышит почтенная женщина в ответ?

— Мою, — говорит, — короткую ты напялила, вот я твою длинную и надела!

Бог свидетель, тетя Зюльхаджа и спросила-то без задней мысли. Наоборот, хотела сказать, поклеп, мол, на девушку возводят. А эта дрянь!..

— Ты смотри, как гавкает! Ах ты, паскуда, собачьим молоком вскормленная! – Тетя Зюльхаджа вскочила. Она вылетела из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.

…Потоком полились к ее дверям мольбы и просьбы о прощении. Тетя Зюльхаджа была непреклонна.

— Да, что ж это ты надумала?! – запричитала Гаинхатун, в отчаянии колотя себя руками по голове. – Ребенок глупость сказал, а ты дом мой разрушить хочешь?

— И пусть разрушится!.. Пусть прахом пойдет твой дом!.. Пусть весь ваш род сгниет на корню! Не ребенка вырастили – быка бодучего! Да я к вам больше ни ногой!

— Ну разве так можно, Гялин баджи?! Столько ты на это дело труда положила! Без тебя-то что бы мы делали? И своими руками все порушишь? Жена деверя коснулась самой чувствительной струнки – ведь, если свадьба развалится, выходит, не справилась енгя с Асланом, его оказался верх. Пока она будет упрямиться, парень переведет дух, одумается, ноги в руки, и был таков – к той, к своей ринется. Подумала-подумала тетя Зюльхаджа и стала повязывать чалму. Пока они с Гаинхатун шли к невесте, она не переставая поносила род Гаджи Гадималы, не оставив от него камня на камне.

— Верное твое слово, — поддакивала ей Гаинхатун, — они такие. И дети все в отцову родню удались. Уж кто-то, а я-то знаю. Тридцать лет маюсь, чего только не натерпелась…

Хотя тетя Зюльхаджа и привела в дом деверя желанную невестку, и Гаинхатун каждый день возносила за нее молитвы Аллаху, настоящего мира меж ними не было. После свадьбы Аслана, выполняя свою угрозу, тетя Зюльхаджа так ни разу и не зашла к деверю. Мать Аслана потеряла сон. Гялинбаджи, сделавшая им столько добра, душой болевшая за их семью, обиженная ушла из их дома, ушла прямо с праздника – вина перед ней камнем висела на шее у бедной женщины. Да, да, не перевелись еще люди, которые считают, что праздник не праздник, если кто-то ушел с него обиженным.

Мать Аслана, можно сказать, дневала и ночевала у тети Зюльхаджи. Затопило у нее огород, Гаинхатун к ней с подарками. Буйволица отелилась – опять она тут как тут, ворожит о благополучии. Так что тетя Зюльхаджа обиды на девереву семью больше не держала, простила им, но стоило при ней упомянуть дочку Гаинхатун, ее как кипятком ошпаривало – пока не назовет быком бодучим, не остынет. Ведь она, паршивка, прошлую пятницу в бане – на каникулы из города приезжала — таза воды ей не принесла!

Скажете, опять про баню?.. А что делать? Где бы вы ни потеряли тетю Зюльхаджу, в пятницу все равно найдете в бане. Как конская перевязь не минует кольца подруги, так любое секретное начинание тети Зюльхаджи не минует банного заведения.

Итак, прошлую пятницу сидит она себе в бане, в тазу, и тут входит старшая дочка Гаинхатун, та самая. Это ж надо, как девчонка-то выправилась, думает тетя Зюльхаджа, я и не заметила. Вчера еще вроде бегала – ручки-ножки прутиком. Округлилась вся, налилась, костей не видно, только ключицы… А шейка еще длиннее стала, еще нежней. Девушка напомнила тете Зюльхадже возлюбленную Аслана, она мысленно произнесла хвалу творениям Создателя и, любуясь девушкой, наслаждаясь прелестью ее по-мальчишески угловатых движений, подумала, что эта дольше сохранит телесную свежесть. Лет до пятидесяти тесто не перебродит. Но коленки! Это ж надо, какие коленки острые! Тяжелый у девки нрав! Девушка с тетей Зюльхаджой поздоровалась, как и со всеми прочими, и, не обращая на нее никакого внимания, занялась своим делом.

— Ах ты, дрянь! – не выдержала тетя Зюльхаджа. – И чего нос задрала?! Ни дать, ни взять, турач, наклевавшийся дерьма! С таким нравом век тебе у отца куковать! – И, сразу сменив тон, принялась наставлять хлопотавших вокруг нее девушек: — Знайте, милые, да увижу я вашу свадьбу, если у девушки язык не сладкий, добра не видать! Ласковый теля семь маток сосет, а кичливому соска не перепадает!..

Но погневавшись вдоволь, уверенная, что насмерть сразила бодучего бычка, тетя Зюльхаджа обнаружила вдруг, что девка ей по вкусу. Спесивая, а ей и это к лицу.

С того дня, не показывая, разумеется, виду, тетя Зюльхаджа начала подумывать о девушке, прикидывать, кого бы подобрать ей в пару из родни, из соседей… И сама поразилась – никто не подходит.

Тут она окончательно взъелась на девушку, потому что всегда была твердо уверена: нет казана без крышки, нет человека без пары. Но пока она мысленно подыскивала ровню бодучему бычку, к ней в панике прибежала Гаинхатун: дочку-то городские сватать хотят, она, дочка, говорит, если, мол, Гялин баджи не будет у меня енгя, замуж идти отказываюсь. Потому что я ее очень люблю.

Справедливо это было только отчасти; девушка действительно сказала матери, что без Гялин баджи свадьба будет не свадьба, а преснятина. Но, само собой разумеется, ничего не говорила ни про свою любовь к тете Зюльхадже, ни про то, что без ее участия ей никакая свадьба не нужна. А что без Гялин баджи свадьба не свадьба, это верно: точно соблюдая ритуал, до блеска отшлифовывая каждую деталь обряда, умела она превратить свадьбу в настоящее действо. Без нее свадьба, что безвкусная еда — за столом не засидишься.

Тетя Зюльхаджа воодушевилась. Уж если эта супротивница так наш обычай соблюсти хочет, значит, и другие не станут рот кривить, когда про енгя – это еще не все.

Тетя Зюльхаджа узнала, что, когда городской жених спросил девушку, какую музыку желает она на свадьбу, та ответила: «Зурну! Только зурну!». Парень было расхохотался, какая ж, мол, это свадьба – ведьмячий шабаш получится, но она ему такой шабаш устроила!.. Не знал, как и успокоить: шучу, мол, шучу… И куклу, говорят, не захотела на машину сажать. Парень сразу же, ладно, не будет куклы, красный келагай привяжем. Ну, тут уж тетя Зюльхаджа совсем к ней, к чертовке, душой присохла: «Сразу видно – наша порода!».

… На этот раз тетя Зюльхаджа расстаралась вовсю, научила девушку всему, что знала. Увидит ее, сажает рядом и давай:

— Вот смотри: вошел жених в комнату, ты сразу раз – тихонечко – ногой ему на ногу! Только чтоб не опередил, а то всегда его верх будет! А наутро после свадьбы, что ни принесут поесть, отказывайся, аппетита, мол, нету. Пускай знают: ты кой-чего есть не станешь, пускай угождать стараются. А притомилась, сразу в постель, голова болит, спина разламывается… Ничего – пусть поухаживают. Хрупкое, мол, здоровье, чтоб не больно-то работу наваливали…

Тетя Зюльхаджа по собственному опыту знала, какие это все действенные средства. Впрочем, кое-что из собственного опыта она не сочла нужным рекомендовать невесте. К примеру, подняться на чердак да как следует садануть ногой по куче тутовых веток. Тогда как раз был сезон откорма: шелкопряд с хрустом поедал листву. Она разбросала ветки и быстренько вниз, а старшие в доме решили, что это жена деверя, – та у них за шелкопрядом ходила – надоело, мол, бабе, вот она ветки и раскидала. Ну, давай лупцевать ее. А Гялин баджи сидела в укромном местечке да руки потирала. Или еще. Сготовить себе одной, что повкусней, а чтоб посуду за тобой детишки полуголодные мыли. Но, как уже сказано, этих советов тетя Зюльхаджа девушке не давала.

Что касается постельных дел, тут тетя Зюльхаджа вообще никогда не вмешивалась. В брачную ночь она сладко почивала на горе подушек в какой-нибудь из дальних комнат, ограничивая тем свои обязанности. «И без меня обойдутся, — говорила тетя Зюльхаджа. – Огонь с ватой улежатся». При ней никто никогда не смел отпускать шуточки по адресу новобрачных. Если, случалось, кто-нибудь, не знавший ее правил, разрешал себе вольность, тетя Зюльхаджа отворачивалась: «Прямо с души воротит!» – и брезгливо морщилась, вгоняя человека в краску.

…Шло одно из последних торжеств, проводимых родственниками невесты. Сегодняшний прием устраивала сама тетя Зюльхаджа. Невеста со своей свитой сидела у нее в комнате. Пахло айвой и сухими листьями. Подвешенные в нишах гранаты, сорванные прямо с ветками, ветки яблони, коробочки,плетенные из сухих колосьев, — все это наполняло дом сладкой осенней грустью. В воздухе словно бы струилось дыхание разлуки. Тетя Зюльхаджа уже сказала все, что надо было сказать, поручила все, что надо поручить, и разглагольствовала, сидя в ожидании плова:

— Вам, нынешним, что… Вам море по колено… С лошадь вымахала, а все замуж не идет. С женихами своими в такие игры играете – любую енгя поучите! А в наше-то время… Девушки были… Ничего она не видела, и будто дракону в пасть – попробуй, выдюжи! Теперь-то что!.. Восседаете вместе с женихом на почетном месте. А ведь я – вон Гаинхатун не даст соврать, — такой енгя больше нет и не было!

Чувствуя себя на высоте положения, она заставляла невестку и мать носиться по всему дому:

— Сюда – на самый низ – те гостинцы клади, что родне раздавать будете. Хончу – в сундук, кому она нужна, когда пахлава есть? – приговаривала тетя

Зюльхаджа, раскладывая свою пахлаву поверх остальных гостинцев. – А наличность, что получили, сюда, в уголок сунь, потратят потом на что-нибудь нужное.

— Да какая наличность?! Не брали они денег! Дочка не разрешила. Неудобно, дескать, не принято у них. Да что говорить!.. И мать невесты, найдя наконец человека, способного посочувствовать, начала нанизывать одну жалобу на другую.

— Бог с ними, с детьми! – заметила тетка невесты, сидевшая рядом с Гялин баджи.

— Деньги – грязь на руках! – поддержала ее другая.

— Лишь бы здоровье было!

— Только бы жили в согласии!

Тетя Зюльхаджа презрительно поглядела на женщин. Грязь на руках!.. Поскупились на деньги – на все скупиться будут! Не станут ценить невестку, если на нее не потратились.

— Если деньги не общие, ничего общего не будет!

Девичий праздник в доме невесты превратился на этот раз в настоящую большую свадьбу. Обычно на девичью свадьбу мужчины не приходят, сейчас же присутствовала вся родня жениха — прибывшие из города не должны чувствовать себя чужими. Подошли и местные парни – поглядеть, за кого ж это выходит Асланова неприступная сестрица. В саду стояло украшенное дерево, что обычно бывает только на празднестве у жениха. Шнырявшие повсюду ребятишки украдкой поглядывали на конфеты с бахромой, подвешенные к голым веткам, на сверкающие в электрическом свете яблоки, гранаты, айву, самой атмосферой, музыкой свадьбы превращенные в райские плоды. Каждый уже наметил, что себе возьмет, когда станут раздавать гостинцы. Привязанный на самом верху нарядный петушок время от времени громко кукарекал, и это доставляло людям не меньшее удовольствие, чем музыка: свадьба шумела, и шум ее разрывал тишину ночи.

В одной из комнат пировал Аслан с приятелями.

— Ну и свадьба! Никогда еще на такой не был! Выпьем за хозяина этого дома! Ты настоящий мужик, Аслан!

— За парня, который умеет выбирать!

— Ну что ты в самом деле, Аслан? Погляди на себя. Брось, все забудется!

С тех пор как Гюльнишан пришла к ним в дом, Аслан все чаще устраивал такие попойки. С некоторых пор ему стало казаться, что собственное его тело – всего лишь бесплотная оболочка, середку вынули и отшвырнули прочь. Казалось, что если постучать по груди, она отзовется гулом, как пустое ведро. Куда-то пропали звуки. Деревья, листва – все молчало. Лишь садясь пить с приятелями, Аслан мало-помалу начинал ощущать, что оживает: нутро его наполнялось, тело тяжелело, ноги плотней упирались в землю. И, чтобы обрести это ощущение, наполнить жизненной силой пустую оболочку тела, он старался все больше проводить время за бутылкой. «Выпей, Аслан, все будет первый сорт!». Ноги Аслана постепенно находили опору, тело обретало весомость. Все будет первый сорт… Вот только…

А в это время тетя Зюльхаджа стояла на мосту и на чем свет стоит поносила невестку, родню.

Дело в том, что родители девушки, разместив у себя в доме гостей из города, дочку вместе с тетей Зюльхаджой отправили к соседям.

— Меня к соседям!.. Это надо же… Ну, вы у меня попляшете!.. Иди, енгя, у соседей спи!.. Ладно, пойдем… Только будете вы еще помнить свою енгя!..

Стиснув зубы, она хапнула девушку за руку и стала уже переходить мост, но тут ей вдруг ударило в голову, она резко повернулась, как змея, которой наступили на хвост, и потянула девушку за собой.

— Где мой узел? Да не познает салавата лицо опозоривших меня!.. – заорала тетя Зюльхаджа, ворвавшись в комнату, где они только что сидели. – Да не познает салавата лицо опозоривших меня!.. – И, схватив свой узелок, повернулась к двери.

— Гялин баджи! Прости ты их! Не понимают же – неотесанные.

— Гялин баджи, ну разве так можно? Что скажут про девушку, которую енгя бросила?

— Что с тобой, Гялин баджи? Есть в этом доме гость дороже тебя?!

Но уговоры только хуже распаляли тетю Зюльхаджу.

— Бесстыдству тоже предел должен быть, — не глядя на теток невесты, мрачно произнесла она, пошла к выходу, оттолкнув женщин, пытавшихся преградить ей дорогу.

И тут – ох, эта языкастая невестина тетка:

— Какое ж такое бесстыдство мы допустили? – так прямо и ляпнула.

На тетю Зюльхаджу как кипятком плеснули. Даже рот открыла от изумления.

А тут уж и у невесты терпение лопнуло:

— Да не приставайте вы к ней! Не хочет, не надо! Чем больше ее уговаривать, тем больше ломаться будет!

— Что-о-о? Что ты сказала, сучонка?!

Это был уже конец света. Чтобы Гялин баджи при всем народе проглотила такое?!

В одно мгновение полюбившаяся ей девушка превратилась в страшнейшего врага, в смертельно жалящую фалангу. Одно желание было сейчас у тети Зюльхаджи – раздавать гадину, размазать ее по земле!.. Чувствуя, что не сможет найти подходящих слов, не сумеет ответить по-настоящему, она даже вся осела, словно кузнечные мехи. И безо всякой злобы, спокойно, как кузнец, опускающий в воду раскаленное докрасна железо, выговорила:

— Я не могу быть ее енгя – девушка опозорена!

«Опозорена!». Шипеньем многоглавого дракона прозвучало это слово, произнесенное всеми разом; тетя Зюльхаджа и сама изумилась, как эта мысль, никогда прежде не приходившая ей в голову, словом вылетела у нее изо рта, оцарапав ее собственные уши. И тут притихший было дракон повернул свои главы к двери, в дверях стоял Аслан. Он подошел на шум, но вмешиваться в бабьи дела не хотел и уже решил было вернуться к товарищам, как вдруг прозвучало это оброненное тетей Зюльхаджой слово. В молчании притихшего дракона Аслан ощутил вдруг, как внутри у него что-то хрустнуло, переломившись, и по всему телу потекло обессиливающее тепло.

Сестра стояла, уперев руки в боки: «Гиена старая! Ничего больше не сумела придумать!..» Лицо девушки затуманилось было, потом опять стало ясно видно. Аслан охватил ее взглядом – всю: от складок на юбке до волос, и ему стало невыносимо жаль сестренку. От жалости и любви заныло сердце. А потом и сестра, и товарищи, пировавшие в задней комнате, и многоголовый дракон — все вдруг отделились, оторвались от него, как это бывает при землетрясении, когда трескается земля, и Аслан остался один на всем белом свете. По сравнению с тем, что случилось сейчас, недавнее прошлое показалось ему сном. Нужно было скорей идти туда, к товарищам, но он понимал, что это уже нельзя, поздно. Крушить! Бить! Ломать! Аслан взревел. Многоглавый дракон кинулся к нему: «Держите! Не

пускайте его! Он убьет девушку!..» Эти выкрики и подсказали ему, что делать. Одну за другой отрывая дракону головы, добрался он до сестры, в ужасе приникшей к стене. Сунул ей в волосы пятерню, другой ухватил за шею. Ощутил шелковистость волос, нежность девичьей кожи… На секунду ему показалось, что под рукой у него шея той… Нет! Это была шея Зюльхаджи! Давить!.. Что есть сил!.. Давить! Он уже ничего не соображал.

Многоглавый дракон орал, вопил, стонал, пытаясь оторвать Аслана от сестры. Когда тот, наконец, разжал пальцы, голова девушки упала на плечо, как цветок с переломленным стеблем.

Баня… Скажете, опять баня? Да, баня! А почему бы и нет? Раз у народа, в самую душу, в самую кровь которого впиталась потребность к чистоте, даже сказка начинается с бани, мне уж сам Бог велел. Поэтому баня. Тетя Зюльхаджа сидит посреди нее в большом тазу, на голове – ореховые скорлупки, вокруг нее девушки…

— Эй вы, да увидеть мне ваши свадьбы, давайте-ка, вынимайте меня!.. Где там у Назиры ее чай?

Сидит себе на старом паласе, потягивает чаек, беседует с банщицей Назирой. Через каждое слово повторяет: «Черту переходить нельзя». Имеет ли она ввиду, что навсегда покончила со сватовством? Нет, нет, Гялин баджи, я ухожу, я тебя не касаюсь!

Тетя Зюльхаджа, уже положив в рот сахар, на полпути задерживает блюдце с чаем. Голубые глаза ее мечут молнии. «Поговорить людям не дает, сучье отродье!».

Перевод Тамары Калякиной.

http://luch.az/klassika/prozaazlit/4978-sara-oguz.html

Leave a Reply