|

Чудесный сад, полный тюльпанов (Рассказ)

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (3 votes, average: 0,00 out of 7)
Загрузка...

Ночью мне надо было уезжать из Города-на-Двух морях, и как опытный путешественник, я решил в последний день перед дальними перелётами отоспаться и потом развеяться безмятежной прогулкой. Пока я собирался, включил телевизор, и это было большой ошибкой: согласно доброй традиции, утвердившейся в мире, все утренние новостные программы в самых разных городах, где мне приходилось бывать, начинались с самых ужасных трагедий, – что, видимо, должно было создавать позитивный настрой на предстоящий день. Сейчас на экране телевизора показывали, как несколько часов назад в том же аэропорту, из которого мне предстояло ночью улетать, прямо на взлётной полосе что-то взорвалось, – а это, согласитесь, из разряда самых неприятных новостей для путешественника, особенно суеверного. В первоначальной новости туманно сообщили, что, скорее всего, произошёл несчастный случай, и кто-то травмировался, но уже в конце выпуска новостей добавили, что ответственность за взрыв взяла на себя одна из экстремистских организаций, и погибли два человека из обслуживающего персонала, – очевидно, что их, как обычно, использовали для доставки на борт самолёта среди багажа пассажиров взрывного устройства, а они, сделав что-то неправильно, ещё по дороге подорвались сами. Последнее было слабым утешением для тех, кто сидел в самолётах на взлётной полосе, уже готовых ко взлёту, или для тех, кто только приземлялся, что не взорвали их самих… Но я очень живо представил их ощущения, когда уже сидишь в этой закрытой консервной банке, и под самым носом у тебя что-то взрывается, – может быть, даже ты сам. Конечно, это добавляло неприятных ощущений и тем, кто, как и я, готовился к полёту, – но это было несравнимо с ощущениями тех, кто оказался в это время в закрытом самолёте на взлётной полосе.

Я старался больше не думать об этом, пока собирался, и пытался настроиться на целенаправленное безделье на целый день, – это в последние годы выпадало всё реже и реже; можно сказать, – почти никогда; и особенно это было ценно в далёком городе, где почти никто тебя не знает, где все дела и заботы – так далеко, будто ты на необитаемом острове… На сегодня было одно-единственное коротенькое дельце – кофепитие с одним знакомым, которое, по моим расчётам, должно было занять не больше часа, а до этого я хотел навестить пару мест, которые я больше всего любил в этом городе. Я хотел ещё раз увидеть эти места, не задерживаясь как турист, а только стараясь увидеть или услышать то, что другим недоступно, – случайные фразы или слова, которые могли быть полны глубокого, тайного смысла, или необычных людей, или старинную надпись там, где раньше её, кажется, просто не было, или необычные облака, в конце концов, по которым раньше предсказывали судьбу. Сегодня, по всем признакам, был один из таких дней, и нужно было его не упустить.

Помня об обычаях и привычках этого тысячелетнего города, где, как и во всех мегаполисах, пускание пыли в глаза было одним из необходимых условий существования, и ещё о том, какие именно места я собирался сегодня посетить, я решил нарядиться как следует, но сдержанно и со вкусом. Я достал из шкафа заранее подготовленный светло-серый костюм, который был точной китайской копией тех замечательных, но недоступных костюмов, которые шьют на лондонской Savile Row. Я выбрал очень светлую, почти белую рубашку в почти невидимую мелкую полоску и галстук цвета бурой крови и такой же платок в нагрудный карман. Весь ансамбль завершали замечательные часы Ulysse Nardin Sonata в черно-белом исполнении, тоже изготовленные в Поднебесной, но отличить которые от швейцарских можно было бы только под микроскопом. Я собирался, откровенно веселясь про себя на дела этого мира: китайцы, изготавливающие английские костюмы и швейцарские часы, которые одевает человек из рухнувшей в одночасье империи в бывшей столице рухнувшего веком раньше халифата. Нет, совершенно искренне, мне было наплевать на стоимость и происхождение вещей, – мне искренне нравился удобный крой этого костюма, и мне было просто комфортно в нём, и я собирался в этой нарядной одежде посетить Пятисотлетний Дворец. Конечно, для обычного туристического посещения такого места потребовалось бы несколько часов, – но я бывал во Дворце уже много раз, и у меня была своя программа. А под самый конец прогулки я хотел выйти через дворцовые ворота в невероятной красоты сад, чтобы полюбоваться заканчивающимся цветением тюльпанов.

… Я быстро прошагал мимо великолепных ворот, внутреннего сада с прекрасными столетними деревьями, мимо залов с драгоценными часами, с драгоценными одеждами и просто скучнейшими драгоценностями в виде изумрудов с голубиное яйцо. Всё это могло представлять интерес – с точки зрения работы древних ювелиров или безумия их заказчиков, или, в конце концов, занимательной истории каждого предмета, как правило, обильно удобренной кровью… Я прямиком направился во внутренний двор, в одно из, кажется, самых маленьких помещений этого огромного дворцового комплекса. К счастью, помещение было открыто, хотя и с обычными и оправданными ограничениями, – сюда нельзя было входить женщинам с непокрытой головой, с грудными детьми; здесь нельзя было фотографировать и даже громко разговаривать.

… Как только я вошёл, меня как тёплым солнечным светом окутал ГОЛОС .На небольшом возвышении ,покрытом ковром, сидел чтец-хафиз, в праздничных одеждах, – без сомнений, один из лучших в стране, а может быть, и в мире, потому что другим читать здесь священный текст не разрешили бы, –  и потрясающим голосом читал то, что было ниспослано всем нам, людям, почти полторы тысячи лет назад,– сообщение о великом радостном даре,– нашем земном существовании; и сердце моё наполнялось радостью от этого чтения. Я знал, что здесь читают днём и ночью, сменяя друг друга, уже больше пятисот лет, и это одно из тех редких мест на земле, где можно было надеяться, что просьбы твои услышат, а желания исполнятся, – лишь бы ты пришёл сюда с чистым сердцем…Слушая чтеца, я прошёл мимо посоха, удар которого раздвинул моря. Я прошёл мимо мумифицированной руки того, кто крестил самого Распятого на кресте за грехи наши. Я прошёл мимо меча, который поднимут в Судный день, в последней битве против сил тьмы. Я прошёл мимо совсем простых, совсем скромных, можно сказать – нищенских, личных вещей того, чьим именем будут клясться много веков спустя после его земной смерти и к помощи и справедливому суду которого будут взывать миллиарды людей…

Все они говорили о любви, все они дарили надежду, все они спасали людей – от болезней души и тела…Все они принесли ЖЕРТВУ, а некоторые – сами стали жертвой, чтобы мы не убивали себе подобных, а вместо этого, – любили друг друга… Мы, которые в результате пришли к временам, в которых всё чётче, как никогда раньше, ощущается конец времён…

Так, рассуждая о вечном, я вышел на самое солнце, и зашёл в один из дворцовых павильонов, где хранились одежды императоров и их близких. Я продолжал думать о вечном, но тут весь ход моих возвышенных мыслей разом нарушило то, что всегда мешало мужчинам предаваться великим делам и мыслям, – начиная от коварной Геры или щедро одарённой богами Пандоры, изготовленной Гефестом из земли и воды, и отправленной на погибель людям, – женщина. Конечно, это было особенно близко здесь, недалеко от греческих берегов, от Трои и, соответственно, от другой великой разрушительницы, при которой были изведены последние герои – Елены Прекрасной …

… Я уловил взгляд, – не вызывающий, не откровенный, а сумрачный и тайный, брошенный помимо воли, –тот самый взгляд, который мог сказать обо всём, и о котором иногда даже пославшая его могла бы и не вспомнить, – тот самый «сквозь опущенных ресниц – угрюмый, тусклый огнь желанья» …  А я успел заметить этот взгляд, и увидел, что пославшая его – прекрасна, – в длинных расклешённых джинсах, узких в талии, и в какой-то лёгкой рубашке с короткими рукавами, и я отчётливо видел эту прекрасную линию бедра, и стройные ноги, и изящную стопу в открытой сандалии. Она сделала шаг в сторону, кого-то пропуская вперёд, – и это был шаг настоящей тигрицы, – гибкий, сильный, изящный… Я помнил совет, который когда-то описал в своих замечательных стихах один из великих женских угодников позапрошлого века, живший, кстати, совсем неподалёку, – буквально через дворцовую площадь. Он, в отличие от многих сладкоголосых страдальцев, которые уходили стенать и плакать о неразделённой любви в оливковые рощи или в пустыню, – кому что было ближе, – очень практично писал о том, что опытный охотник никогда не должен торопиться, пока не поймёт, что всё уже сложилось для единственного, верного и точного, убийственного выстрела, – и только тогда отправит стрелу в цель. Помня об этом, я постарался не выдать свой просто-таки живой интерес к этой тигрице с великолепными бёдрами, и только стал незаметно перемещаться поближе к ней. Приблизившись, я различил ещё и этот чудесный затылок, и эти плечи, – как сказал тот же великий угодник, предназначенные для сотни поцелуев…

Я услышал её голос, –она тихо спрашивала сама себя, удивлённо вглядываясь в длинную полотняную рубашку с длинными широкими рукавами, расшитую знаками волшебства, не похожую ни на одну из расшитых золотом и драгоценными камнями парадных одежд за широкой стеклянной витриной:

– …чья же это одежда?

Я был тут как тут, и тихо сказал за её спиной:

– Это одежда колдуна, волшебника.

– Фокусника?

– Нет, – именно колдуна. Вот эти вышитые знаки – это знаки колдовства… Странно, что эта одежда вообще здесь, – последнего владельца такой одежды зашили в мешок и спустили по тоннелю, больше похожему на трубу, в пролив.

– Какой ужас, –совершенно искренне испугалась она. – За что?

– Опасно знать больше других.

– И здесь есть такие тоннели?

– Я знаю один, но, скорее всего, их много больше. Тот, который я знаю, предназначался больше для обитательниц гарема, – точнее, для тех из них, кто вёл себя неподобающим образом.

– А именно?

– Как всегда – супружеская неверность. А иногда – просто подозрения безумного супруга.

– Странно слышать о неверности от владельцев гарема, – сказала она, показав в улыбке очаровательные влажные зубки. – Здесь всё так прекрасно, что, кажется, ничего такого быть не может…

– Могу показать, где казнил своих рабынь Ибрагим Безумный, которого самого держали в клетке много лет – по приказу собственного брата, тоже султана…Или баню, где утонул султан Селим Пьяница … Про женщин, которые правили здесь и самими султанами, и страной, – вообще можно рассказывать бесконечно.

– Расскажи!

– …Ты уже видела «Кашикчи»?

– Нет, что это?

– «Кашик» – означает «ложка», а «Кашикчи» – это «алмаз ложечника» …Это в соседнем помещении … Рассказывают, что этот бриллиант нашёл один нищий, и отдал его за три деревянные ложки торговцу, и ушёл, счастливый от удачной сделки…На самом деле его купили в Индии, и он был в собственности у Марии Летиции Рамолино, Madame Mère de l’Empereur, которая потом отдала его, чтобы помочь бежать сыну с острова Эльба.

…Как я и предполагал, она с восхищением разглядывала великолепный грушевидный камень в окружении таких же прекрасных, но поменьше размером, сорока девяти искрящихся камней.

– Это чудо…Мне даже не интересно, сколько это стоит, – это произведение искусства.

– В наше время, когда любят всё блестящее, всех современных девушек интересует именно сколько это стоит.

– Я – не современная девушка. А то, что больше всего блестит – как правило, ничего и не стоит. Всё, что я вижу в этом зале – это безумные игрушки больших безумных детей…

– Потише,– улыбнулся я.– Это точно сказано, и это правда, но вы можете оскорбить «вековое достоинство» …

Она понимающе улыбнулась в ответ, и сказала:

– Мне нужно купить три сувенира, – она кивнула в сторону большого яркого магазина сувениров, который располагался так, чтобы все наивные туристы обязательно его увидели.

– О, это самая большая ошибка, которую здесь можно сделать! Это самый дорогой магазин сувениров в городе, и к тому же там почти всё – ненастоящее. Все лучшие сувениры начинаются чем дальше от исторического центра – тем лучше. И дешевле…Я покажу тебе улицу, где есть настоящие сувениры, и в два раза дешевле.

Я привёл её в давно знакомый магазин ковров, в котором был ещё и крошечный отдел с сувенирами. Перед входом в магазин всегда лежал на собственной шёлковой зелёной подушке с кистями по углам великолепный полосатый кот, местная достопримечательность. Он никогда не обращал внимания на происходящее вокруг, и только время от времени позволял некоторым из прохожих, в том числе и мне, погладить его. Я подозревал, что он незаметно подглядывает за прекрасным голубым котом с миндалевидными ярко-зелёными глазами, который лежал на подушке красного шёлка у входа в магазинчик через улицу. У кота напротив была изумительного цвета шерсть – не просто голубая, а с серебристым отливом, а нос и лапки были тоже голубого цвета. Но подходить к нему было бессмысленно – он никому не разрешал даже дотрагиваться до себя, и даже мог злиться, если кто-то слишком пристально разглядывал его. Гладить себя он позволял исключительно маленьким девочкам, – все остальные, включая любопытных мальчишек, могли быть оцарапаны острыми когтями в долю секунды. Мой кот явно не одобрял ни его красоты, ни отвратительных манер, ни магазинчика, у входа в который лежал голубой суперкот. Дело в том, что резиденция тигрового кота была у благородного магазина, принадлежащего семье, которая больше ста лет торговала коврами, а голубой кот лежал у такого же «семейного» магазина, но только торговавшего мылом и восточной парфюмерией. В городе было много таких семейных магазинов, совсем небольших, самого разного предназначения, – от мыла до рыбы или сладостей. Цены в них были такие же, как и в других лавках, но в них всегда, независимо от того, что продавали, было очень чисто, товар был первоклассного качества, а продавцами работали выходцы из одной семьи, которые по наследству передавали и особое отношение к торговле, которое не допускало обмана покупателя, и особое, уважительное отношение к каждому, то переступил их порог, – независимо, будет он что-то покупать или нет.

Не успел я ничего сказать, как моя спутница увидела голубого кота на другой стороне узкой мощённой булыжником улицы, и легко, будто перепорхнула одним шагом, оказалась на другой стороне, и протянула руку к этому дикарю. Я понял, что уже поздно что-то делать, – любое резкое движение могло только ещё больше обозлить кота, и замер. Она присела на корточки, протянула узкую руку, и погладила кота по голове, тихо и восхищённо приговаривая:

– Ну какой ты красавец! Ну какой же ты всё-таки красавец!..

Голубой кот неожиданно опрокинулся на спину, и подставил для глажения свой голубой животик, – я даже не думал, что он на это способен, – поджал лапки и замер от удовольствия.

Вышедший из магазинчика ковров незнакомый юноша смотрел за ними, и с удивлением воскликнул:

– Этого не может быть! Как она это делает? Госпожа знает какие-то секреты?..

– Ты поосторожнее – видел, как она разговаривает с животными? Она волшебница, и знает больше нашего.

Юноша незаметно постучал костяшками пальцев по деревянной двери, отгоняя злых духов.

– Не беспокойся, – сказал я.–Она добрая. А где хозяин? – Я всегда покупал в этой лавочке сувениры, и беседовал, и советовался с его хозяином, пожилым смуглым человеком, по манере поведения и манере вести разговор, которого можно было живо представить купцов, которые много веков назад возили свои товары на верблюдах через пустыню, и честно вели торговлю, а их слово было крепче любых договоров.

– Он дома, женит своего сына. Он мой родной дядя, я только вчера приехал из Ушака.

Я знал этот маленький городок на западе страны, где с древних времён, пожалуй, ещё с Хеттского царства, ткали ковры.

– Uşak?  Это означает «ставленник», так же? Значит, ты – Ставленник из Ушака?

Юноша счастливо заулыбался, и сказал:

– Да, господин. Я передам дяде, что меня так назвали в первый день работы. Думаю, это будет моё имя – «Ставленник из Ушака».

– Это, может быть, станет твоим именем, если станешь хорошим торговцем.

– Буду стараться! И у вас я уверен, лёгкая рука. А госпожа, –сказал он в сторону моей спутницы, с тщательно скрываемым опасением стараясь не смотреть на неё, – пусть нагадает мне хорошее будущее.

– Хорошо, –сказала спутница, – я постараюсь.

– Пожалуйста, заходите в лавку. Посмотрите, – он показал на тигрового кота, –он же обиделся! Даже отвернулся, будто и нет вас.

Моя спутница присела на корточки, и погладила маленького тигра.

– Ну что ты, –сказала она ему. – Конечно, ты – самый красивый, а тот – просто очень необычный…– Кот вытянулся под её рукой, поднял голову как сфинкс, и замер. Юноша со страхом взглянул на них, и даже чуть подался назад.

– Госпоже, – сказал я, – нужно три сувенира.

– Пожалуйста, – сказал юноша, – выбирайте. Я бы посоветовал эти маленькие лампадки.

– Да, –сказала спутница, – мне нравится.

– Тогда возьмите такие же, но металлические, – сказал юноша, в первый раз осторожно взглянув на неё. – Они лучше.

– Чем? – сказала она.

– Тем, – сказал я, – что они дороже.

Продавец осторожно рассмеялся.

– Тогда возьмите четыре по цене трёх, – выйдет та же цена, но на одну больше.

– Но нам не нужно четыре; нам нужны только три.

– Возьмите, я ещё скину.

– Мы не просим скидки, – сказал я. Эта фраза, как правило, вводила в ступор всех местных торговцев, с которыми большинство приезжих, как правило, торговались до последнего.

– Извините, господин, –пристыженно сказал торговец. – Все эти туристы…Или целый день никого нет, или целый автобус хватает всё с прилавка…Прошу вас взять эти четыре сувенира, и ещё небольшой подарок от меня лично. Позвольте поблагодарить вас, – торговля была замечательная!

– Да, даже если нам и не нужно четыре – торговля была замечательная.

– Не хотите ли вы чаю?

– Нет, мы торопимся. Если только вот воды бы…

– Конечно – извините, что не предложил!

Он достал из-под прилавка два маленьких прозрачных пластиковых стаканчика со стерильно запаянными крышками, в которых здесь была лучшая горная родниковая вода, и с уважением протянули их нам.

— Спасибо, –сказал я, сдирая крышку сначала для спутницы, а потом – для себя.

– Вам спасибо! И пусть госпожа не забудет, что обещала, пожалуйста, – настойчиво напомнил он.

Моя спутница взяла с полочки ещё один сувенир – это был маленький искусно раскрашенный тюльпан из какого-то металла.

– Я куплю, –сказала она, –а потом ты мне подари его…

– Прости меня, глупого, –сказал я, – я даже не подумал.

– Я не возьму денег, – однозначно сказал юноша. – Это от нас, на дорогу, пока цветут тюльпаны…

– Тогда я возьму вот это, –сказала спутница, и потянула из нагрудного кармашка моего пиджака платок цвета спёкшей крови – будто кусок сердца выдернула. – На память, ладно?

– Только не это! –сказал я.– Платок – это к расставанию…

– Поздно! …Ничего уже не поделаешь…

Мы с благодарностью и сердечно попрощались с юным торговцем, и я подумал, что в следующий приезд обязательно загляну в этот магазинчик, и этот юноша будет сидеть здесь, и с таким же уважением, и с радостью узнает и встретит меня.

… Я услышал, как в кармане пиджака зазвонил телефон, о котором я совсем забыл. Это был посредник в моих торговых делах, с которым мне предстояло пить кофе.

– Ты где? – спросил он.

Я назвал улицу.

– Тебе-то что там делать, ты же не турист? Я думал, ты во Дворце, картины смотришь.

– Так и не добрался.

– Ты можешь спуститься на две улицы? Там, где ты сейчас, не проехать – там везде только пешеходная зона. Подходи, я уже здесь.

Я посмотрел на свою спутницу – она терпеливо ждала, когда я закончу разговор.

– Меня ждут, –сказал я.–Я обещал встретиться.

– Конечно. Ты из тех мужчин, которые держат слово, я вижу.

– Не могу тебя пригласить, потому что это совершено мужская встреча.

– Конечно.

– Я…  улетаю сегодня.

– Да – вверх и вправо, в свои холодные края… А я улетаю завтра, – вверх и влево …Я буду здесь через год. На этом же месте, в это же время. Обещаю.

– Я ничего не обещаю – потому что никто не знает, что будет через год… Мы даже не знаем, что будет завтра…– Я увидел, что за её спиной, высоко в небе, – необычно высоко взлетели две птицы, смешные и необычные в своей раскраске, и свернули в полёте вправо, –

 

«… а если вы увидите двух птиц, – из тех, в которых был превращён безумный сын Ареса и бистонской нимфы после того, как попытался убить своих жён, – и в это время рядом с вами будет необычной красоты девушка, наделённая даром видения прекрасного и даром общения с животными, – то это, без сомнений, самая верная примета, что дальнее путешествие, с неожиданными опасностями, закончится успешно, и даже принесёт доходы. Но о далёком будущем это ничего не говорит.»

– Но я буду стараться… Я ещё хотел прогуляться с тобой по саду, который здесь, за крепостной стеной, – пока цветут тюльпаны…У меня, наверное, самые простые вкусы – но тюльпаны здесь прекрасные, заслуживают того, чтобы ими любовались.

– Да, я видела – это прекрасно. У меня татуировка – маленький тюльпан, – она прижала палец к губам, останавливая мой вопрос, – только не спрашивай, где…

– Буду представлять себе… Точно – «где-то на пределе красоты – женщина становится тюльпаном – или птицей» …

– Жалко, не успели посмотреть сад… Чуть-чуть бы раньше, правда?

– Да – чуть-чуть бы раньше…

– Ты что больше любишь – розы или тюльпаны?

– Тюльпаны. Розы иногда трудно понять, потому что запах сбивает с толку, и непонятно, красивые они или нет, или это только запах…А тюльпаны – они почти без запаха, это чистая красота… как женщина, – без духов, без макияжа, без украшений, – только сама… А с тюльпанами у меня особые отношения. В первый раз, когда я был здесь весной, я понял, что у них есть свой, совершенно особый запах, – хотя бесчувственные люди считают, что у них запаха нет совершенно…В другой раз я понял, что это символ не только любви, но и королевской власти. Сейчас, в этот приезд, мне тюльпан внушает какие-то очень тревожные чувства, непонятно от чего, – поэтому я хотел прогуляться по этому дворцовому саду, чтобы, может быть, понять, откуда эти ощущения …

– А я, в первый раз, как увидела этот сад, подумала, что весь мир – это цветущий сад, а мы, люди, – цветы в нём…Жаль, что уже поздно … Наверное, время любования цветами вообще закончилось… Как и время любования миром …

Телефон во внутреннем кармане пиджака снова ожил:

– Ты где? –спросил посредник. – Я же жду.

– Сейчас буду.

… Не увидеть его было невозможно, потому что он был на голову выше местных мужчин, как правило, достаточно хлипкого сложения. К тому же он был в своём обычном очень длинном мешковатом мятом чёрном пиджаке с глухим воротом, больше похожем на лёгкое пальто, и который очень уж напоминал одежду его коллег, но не единоверцев, – кажется, польского происхождения, которые так же больше бессовестно занимались торгашеством, чем своими прямыми обязанностями по спасению остро нуждающихся в этом заблудших душ. Он занимался всем и сразу, и я его так и называл про себя – посредник. Смешно, но и по прямым обязанностям он был посредником между нами, грешниками, и небом. Конечно, коллегам было далеко до его орлиного взгляда и совершенно дикой самоуверенности, как и до масштабов его предпринимательства. Впрочем, такой пиджак был ему как раз, – чтобы скрывать катастрофически увеличивающуюся от неуёмного поедания различной жирной и сладкой пищи полноту. Он небрежно стоял около совершенно безумного двухдверного «Мерседеса», с абсолютно черными стёклами, сверкающего своей мерседесовской краской, которую ни с чем не спутаешь, и ослепляющего прохожих роскошью.

…безумные игрушки больших безумных детей…

– Старшей жене взял, – небрежно бросил посредник. – Семиступенька, семьсот лошадей.

– Шестьсот тридцать, а не семьсот, – не удержался я.  – Это «S Coupe 65 AMG», с шестилитровым V12.

– Вот сволочи!.. Клялись, что семьсот.

– Не переживай, это прекрасная машина!

Я хотел поинтересоваться, откуда такая машина, потому что только несколько дней назад он приезжал на почти совершенно новом «Бентли», который тут же предложил мне за … «пять – десять тысяч долларов», как он выразился. Очевидно, это были машины, которые «конфисковались» на территории соседней страны по идеологически мотивам «у богатеев», а затем нелегально переправлялись сюда, чтобы сбыть побыстрее и за бесценок. Я бы никогда не позволили себе купить такую машину даже за ещё меньшую цену, какой бы она прекрасной ни была, потому что это, без сомнений, было обычное воровство; хорошо ещё, если на них не было крови.

Дверь рядом с водителем неожиданно распахнулась, и из машины вышел какой-то незнакомый человек, которого я не разглядел раньше из-за совершенно чёрных стёкол, неловко кивнул мне, сдвинул вперёд сиденье, и стал пробираться назад на задний диван. Из-за чёрных стёкол было плохо видно, но кажется, там кто-то был ещё.

– Кто это? – спросил я.

– Просто знакомые, подвезти просили. Мне же положено всем помогать. Мы их высадим по дороге, и сами поедем обедать.

– Нет, только попьём кофе, – хорошо?

– Тогда ты попьёшь кофе, а я пообедаю.

Уже садясь в машину, я разглядел, что у дальнего окна сидит болезненно-бледная женщина со впалыми щеками, а между ней и пересевшим назад мужчиной – ещё два маленьких мальчика лет семи–восьми. Она тут же отвернулась к окну, и я не разглядел её глаза. Как только мы тронулись, – в исполнении   S 65-го это произошло как совершенно неощутимое скольжение, – женщина быстро поднесла руку к лицу, будто её могло стошнить. Мы ехали молча, и через некоторое время посредник, остановил машину, и сказал назад:

– Приехали.

Я вышел из машины, и сиденье, видимо, по регулировке водителя, само сдвинулось вперёд, и сидевшие на заднем сиденье стали выбираться на улицу. Один из мальчиков, видимо, от постоянного утомления, спал на коленях между сиденьями, страшно неудобно задрав голову вверх между передними сиденьями. Мужчина грубо дёрнул его за капюшон куртки, и он, чуть не задохнувшись, проснулся, но не захныкал, а быстро сообразил, где находится, и выбрался из машины. Женщина посмотрела на них, и я подумал, что она сейчас что-то скажет, но она смотрела на них и на нас совершенно равнодушно. Она убрала за спину какой-то целлофановый пакетик, но я успел его увидеть его содержимое, и понял, что её всё-таки стошнило, пока мы ехали. Мальчишки, в одинаковых скромных текстильных курточках, на левых нагрудных карманах которых был вышит тюльпан, по очереди, как их, видимо, воспитали, очень чинно и скромно поцеловали руку посреднику,- как и было положено в соответствии с его чином, – пока женщина безучастно стояла в стороне.

– Храни вас Всевышний, – произнёс он обязательную фразу. – Не забывайте молиться. – И всё семейство направилось через оживлённую улицу, и скоро я потерял их из виду в толпе прохожих.

– Папаша у них какой-то недобрый, – сказал я.

– Во-первых, с парнями нельзя церемониться, чтобы мужчины выросли. И это – не папа; это родственник их матери. Я просто помогаю им, – ведь надо же друг другу помогать, правда? А у меня работа такая – спасать заблудших…Папу бы их я бы сам убил, если знал. Он привёз их сюда, как будто бы жить, а сам сказал, что будет учиться в университете. Оставил их здесь, и перебрался через границу воевать. Конечно, его там через два дня застрелили. Теперь вот вдова с двумя детьми, бедолага, да ещё без документов, в чужой стране. Хорошо ещё, что они не зарегистрированы как муж и жена, а то вообще проблемы начались бы ещё и как у вдовы экстремиста…Хорошо ещё, что вместе с ним не поехала воевать, – там как он умер бы, сразу перешла бы к другому, а потом к другому и другому…Эти, которые на той стороне, только умирать готовы, так что так и живут.

– Она, кажется, болеет?

– Она ещё и беременная. Я только что возил их в посольство, надо же помочь. Ты знаешь, когда я их увидел, даже ребёнок был в маминой обуви, им было просто нечего одеть.

Я прикинул скудные остатки своих скудных командировочных, и сказал:

– Может, и мы поможем?

– Теперь уже не надо, – вон же родственник приехал, деньги-меньги у них есть. Ну, поехали обедать?

– Поехали.

Пока мы ехали, он позвонил кому-то, и сказал, что будет через несколько минут в кафе, – это было одно из самых дорогих мест в городе, над проливом, откуда можно было разглядывать всю тысячелетнюю картину целиком: волны, чайки, корабли, парусники, серые, одним литым камнем, строения. Я быстро прикинул возможную стоимость самого скромного кофепития, – это был ещё некритично по сравнению с остатками моих средств, и оставалось ещё и на обязательные сувениры. Мы оставили машину на стоянке, потому что дальше начиналась пешеходная зона, и по узкой мощённой улице с очень резким подъёмом, по обе стороны которой были бесконечные ряды кафе и ресторанов, зашагали вверх. Около нашего кафе, в другом, значительно более дешёвом месте, где посетители могли целый день просидеть за чашечкой кофе и бесконечными разговорами, за столиками сидели обычные посетители, большей частью молодые люди с напомаженными волосами, которые вслед каждой иностранке галантно говорили почему-то по-итальянски:

– Buon pomeriggio, la signora.

Вообще, итальянский и всё итальянское здесь почему-то считалось показателем какого-то высокого шика. Я видел, как нищенского вида продавцы дешёвых прозрачных зонтиков, которые появлялись неизвестно откуда с первыми каплями любого дождя, через улицу кричали друг другу: «сome stai?», и было очевидно, что их знания в итальянском на этом исчерпывались.

Я заметил, что рядом с первыми столами дешёвого кафе, на улице, к ножкам стульев были прислонены какие-то непонятные большие свёртки, и это было необычно, потому что сюда люди приходили налегке, и публика была не та, что ходит по магазинам. Это была одна из центральных улиц города, на которой располагались множество консульств и дипмиссий, и различных представительств международных организаций, поэтому здесь всегда прогуливались самые разные иностранцы, одетых в строгие официальные костюмы, – в отличие от других улиц, где туристы ходили, как правило, в какой-нибудь походной или спортивной одежде и в кроссовках.

– Пойдём-ка быстрее, –нервно, сквозь зубы, сказал посредник, и мы зашагали быстрее мимо столиков дешёвого кафе.

– Что случилось? –спросил я, когда мы входили в наше кафе через предупредительно открытую швейцаром дверь.

– Сейчас увидишь.

Мы сели за золочённым белым столиком у большого белого золочённого окна на улицу, и я увидел, что через несколько минут сидевшие за первыми столиками в дешёвом кафе люди встали как один, и взялись за то, что мне показалось свёртками у их ног. Они быстро развернули их, и это оказалось плакатами вызывающего антиправительственного содержания, с оскорблениями в адрес президента и премьер-министра, и повернулись так, чтобы их было удобнее снимать корреспондентам иностранных телевизионных компаний, которые появились почти в ту же секунду, как были развёрнуты плакаты. Сидевшие совершенно спокойно всего секунду назад молодые люди с сильно подведёнными синим веками, а у некоторых были очевидно наложены пудра и румяна, закричали в голос, затопали ногами, засвистели, производя ужасный шум. Место они выбрали, конечно, просто идеальное,- улица в этом месте резко сужалось, поэтому всё движение тут же остановилось. Их со всех сторон несколько секунд снимали на дорогие, профессиональные видеокамеры, – и всё тут же успокоилось, и они снова так же тихо сели за столики попивать чай и курить. Появились полицейские, но было уже поздно – только туристы, смущённо улыбаясь, показывали на сидевших за столом молодых людей и рассказывали друг другу об увиденном.

– Вот так вот, – сказал посредник. – Зато сегодня будет в новостях, что в нашем городе не прекращаются массовые беспорядки и акции гражданского неповиновения, и особенно – за права сексуальных меньшинств. Здесь вокруг посольства, они и платят этой нищете. Удобно же – никуда ходить не надо, из окна всё видно. Знаешь, – сказал он, и мне почудилось в его голосе какая-то мечтательная интонация, – когда-то такие как я убивали таких эти за столиками.

– Их вообще всегда убивали, не только такие как ты. А сейчас те на той стороне, которых ты считаешь врагами, тоже их убивают без суда и следствия.

– И правильно делают! –сказал он в сердцах. – Ты понимаешь, что мы все – сонное царство, а эти бьются насмерть за все свои извращения? Они и наркотики узаконят как в Голландии, и вообще всё, что можно придумать…Страшно подумать – я иногда думаю, что будущее за ними.

– Вот и он подъехал, – кивнул посредник через большое, во всю стену окно на огромный, безобразно грубый Hummer H3, ещё и красного цвета, ещё и тюнингованный какими-то сверкающими полосками металла, больше похожий на железную коробку на больших колёсах, чем на машину, на которой можно ездить по городу. Неуклюжая железная коробка припарковалась рядом с нашим «Мерседесом», и они встали как на выставке, – совершенно точно, чтобы «все видели». Молодой мужчина, бодро, но не очень ловко соскочивший с подножки вездехода, оказался из тех самых местных красавчиков, которые почти каждый день ходят к парикмахеру («куафёру», как здесь любят говорить), и маникюр у него был самый свежий, а по странной улыбке я его готов был спорить, что ему только сегодня делали массаж лица перед бритьём, а после – увлажняли специальными кремами и пудрили. Он был в характерном для этой породы спортивного кроя курточке и узких джинсах, которые, видимо, должны были придавать какой-то спортивный вид, только туфли у него были совсем уж какие-то совсем уж сильно заношенные, – но это, возможно, было какой-то стильной штучкой. Эту тощую шею и слабые кисти рук было бы правильнее спрятать под какую-нибудь другую одежду. Он поздоровался со мной, пытаясь как можно мужественнее пожать мне руку, – но, как говорится, тут точно не на того напал, потому что постоянные многолетние занятия дзюдо укрепляют не только всё тело, но особенно пальцы и кисти, поэтому я незаметно придержал его руку, чтобы он это почувствовал, и увидел лёгкий испуг в глазах, когда он почувствовал твёрдость рукопожатия. Он и посредник заказали себе тут же, в проливе, пойманную рыбу на углях, с местным стручковым перцем, который может надолго покалечить желудок любого европейца, и какой-то сложный приторный десерт, содержание которого долго объясняли официанту, который слушал их со всем возможным почтением, а потом ещё и вызвал к нам специального повара для десертов. Процедура подробного объяснения повторилась, и теперь уже повар в белых полотняных брюках и белой курточке внимательно и со всем возможным уважением выслушал все пояснения, поддакивая и подтверждая тонкость вкуса и верность замечаний. Как я понял, этот десерт готовился ещё во времена одного из местных правителей пару веков назад. Неудивительно, подумал я, что такая империя в результате развалилась, если столько внимания и времени уделять только какому-нибудь десерту.

– Чем занимается господин? – в обычной местной манере говорить в третьем лице о ком-нибудь присутствующем спросил красавчик.

– Бизнес, –ответил посредник.

– Оружие? – быстро спросил красавчик. – Какое?

– Нет, конечно, –сказал я.– Промышленное оборудование, химия, удобрения.

– Странно. Сейчас все, кто сюда приезжает, торгуют оружием. От ножей до бомб. – Он поковырял короткой вилкой с четырьмя зубцами с закруглёнными краями в замечательном куске рыбного филе, на который предварительно выжал половину лимона. Рыба в самом деле была свежайшей, с восхитительным нежным запахом, – всё выглядело очень аппетитно, пока красавчик не надорвал один из пакетиков с приправами и обильно посыпал содержимым прекрасную рыбу. Я не знал названия этой приправы, но уже пару раз приходилось её пробовать, – нечто, сильно похожее по вкусу на давно нестиранную одежду. Правда, я никогда не ел давно нестиранную одежду, но совершенно точно, что на вкус и особенно запах она была бы именно такая.

Посредник, доедая рыбу, обильно посыпанную специями, хмыкнул, и сказал:

– Помнишь, японцы приезжали, предлагали партию боевых…рогаток? – они оба заулыбались от прилива воспоминаний. – Шутки шутками, – сказал он мне, – но видел бы ты эти рогатки! С рукояткой как пистолетная; с прицелом! заряжаются обоймой с металлическими шариками; точность боя – просто ужасная; птице сносит голову или пробивает насквозь. Совершенно бесшумно!

– Арабы купили много; сказали – для охоты, – сказал красавчик. – С посольствами только проблема постоянно…

– Я же решаю, – сказал посредник. – Я только что оттуда, возил одних бедняг. Готовь, как всегда.

– Опять десять тысяч? Может, с учётом курса доллара, чуть меньше?

– Курс будешь учитывать дома. Скажи спасибо, что из-за ситуации не поднимают цены. Уже ничего не интересно, даже еда и лекарства, – давай только оружие. Эти, на той стороне, точно не думают, что надо есть и лечиться – они только умирать готовы.

– Поэтому с ними ничего не сделаешь, – все камикадзе.

– Ну и перебьют их в конце концов, –сказал я.

– Кого перебьют? Каждый день столько людей к ним приходит, – десятки, сотни со всего мира…Это только без Африки; как только Африка подтянется – там просто бойцов будет не сосчитать…Они всё правильно делают. «Давайте сражаться за справедливость» !.. Кто же откажется – весь мир в несправедливости. «Давайте сражаться за веру»! Кто же откажется – вся вера превратилась в бизнес…Увидишь, дождёмся – ещё миллионы к ним придут…Они уже знак используют султанский – тюльпан…

– Они же сами первые торгаши и вероотступники, – сказал красавчик.

– Кто бы слышал… Для молодёжи всегда только дай за кого-то погибнуть, особенно – «за справедливость» … Я вот не «молодёжь», но самым бы воевал бы. Жизнь отдать – это радость. Но только не за этих!.. Ну, наконец-то! – сказал он официанту, который с радостной улыбкой нёс к нашему столу две большие круглые тарелки с огромными десертами из свежих фруктов и сладостей, который, по-моему, невозможно было есть после рыбы с острыми приправами, – мне показалось это настолько несовместимым, что я даже почувствовал, что меня чуть подташнивает.

— А господин кто по национальности? – спросил красавчик посредника обо мне, рассматривая десертные нож и вилку.

– Господин, –сказал я, – правильной национальности. – Эти разговоры всегда мне претили, – даже если я, как сейчас, со своей национальностью оказывался в «подходящей» компании. А теперь ещё я терял время на глупые разговоры, хотя мог вместо этого быть с красивой девушкой с татуировкой тюльпана, и, может быть, обнимать и целовать её. – Если угодно, я вообще монгол. При всём искреннем уважении к монголам. Или зулус, –тоже при всём уважении к зулусам. А так – я вообще враждебный космополит.

– Кто? – спросил красавчик.

– Космополит.

– Я тоже подумал: умный, да ещё картавит…

– Нет, это не то – при всём искреннем и глубоком уважении к умным картавым…

– Он – из старинной семьи, – объяснил посредник красавчику. – Тебе и не снилось. Это такие люди, которым всё можно говорить. Они бродят по свету, всё смотрят, думают по себя…

– Дервиши, что ли?

Посредник подмигнул мне и сказал:

– Ну точно сказал – дервиши и есть…

– Дервиши тоже всякие бывают, –сказал красавчик. – Они же любят музыку, картины? Вот, посмотрите, – сказал он мне, и достал из внутреннего кармана курточки какой-то толстый блокнот, который оказался фотоальбомом. – Знаете такое?

В этом городе, каким бы спокойным и безопасным он не прикидывался, всегда нужно было быть готовым к чему угодно, и поэтому я осторожно открыл альбом. На первой же странице я увидел фотографию одной из своих любимых рисунков, выполненных с невероятным мастерством гениальным Дюрером. Точнее, это был один из вариантов «Зайца», повторенных другим художникам, восхищённым неповторимым шедевром.

– Это картина одного немецкого художника. Великого. Точнее, повторение его картины. Сама картина – 1502 года, а это – из повторений; скорее всего, конца шестнадцатого века.

Красавчик перевернул страницу, и спросил:

– А это?

– Это тоже известный художник, – на фотографии, несомненно, был рисунок Пикассо, с его неповторимым стилем.

– Тоже великий?

Я терпеливо кивнул.

– Тоже старинная работа?

– Скорее всего, это тот цикл, который сделан в духе Гойи, – вот видите корриду. Значит, от тысяча девятьсот пятьдесят девятого года до тысяча девятьсот шестьдесят восьмого.

– Такое новое? – с разочарованием сказал красавчик. Шестнадцатый век впечатлил его заметно сильнее. – Значит, недорогое?

– …Его работы стоят от миллиона до ста пятидесяти… Один из его рисунков, который выбросил странный юноша, стоит теперь около восьмидесяти миллионов долларов.

– Сколько?!– поражённо спросил посредник. – Я же тебе говорил, он это всё знает, –сказал он красавчику. –Он из такой семьи, что эти вещи для него как семечки. Слушай внимательно!

– Это всё известные вещи, – сказал я.– Я их видел в альбомах с самого детства, в нашей домашней библиотеке. Это были просто мои детские книги. В живописи до первой половины двадцатого века могу точно назвать не только автора или год, но и музей, в которой картина хранится, и даже отдельный зал.

– Вот вам повезло!.. Мои родители с самого раннего детства оказались в Казахстане, в ссылке, где почти все первой зимой умерли от голода и холода…

– А моих, –сказал посредник, – выселили на Урал и в Сибирь, в голое поле, где зимой было под сорок, и пришлось самим с лопатами и с кирками строить землянки, чтобы перезимовать. Сколько их погибло – не сосчитать…

– Мне, –сказал я, – может и повезло… Только потом всю жизнь не хватает этих книг, и этой библиотеки… И самих родителей…

– Нам японцы говорили, что в их стране самые главные покупатели таких вещей. Правда?

– Да, именно они последние годы скупают всё самое лучшее на аукционах.

– Мы тоже хотели им продать, но эти торговцы рогатками не внушают доверия…Я слышал, что у вас есть знакомые в Японии?

– Есть торговые партнёры, поставляют оборудование.

– А вы бы могли помочь нам продать эти картины?

– Что именно продать? – я не мог не усмехнуться. –Пикассо?

– Пикассо – это что? – спросил красавчик. – Это – картина.

– Это художник такой был, – сказал я терпеливо. – Это его картина.

– Дорогая? – быстро спросил красавчик.

– Денег не хватит её купить.

– А я не покупаю, – я продаю.

– Пикассо?

– Ну ты же сам сказал. Там за каждой картиной стоит заключение учёного, что это подлинник.

Я посмотрел на оборотную строну фотографии – там в самом деле было заключение, подписанное учёной, доктором искусствоведения и профессором известного института, фамилию которой я неоднократно слышал. Судя по данным, в случае покупке она готова было лично подтвердить достоверность покупки.

– Откуда всё это?

– Лучше не спрашивай, –усмехнулся посредник. – Здесь же, в Городе, со всего света торговцы, спекулянты, мошенники, богачи…Здесь всё есть, и всё, что угодно, может быть… Мне, не поверишь, как-то Ковчег Завета предлагали, –я их сразу свёл с хасидами, – а эти коллеги куда круче твоих японцев, у них все деньги.

– Ты что, – спросил я, – Ковчег видел?

– Я что, по-твоему, совсем разум потерял?.. Если атомную бомбу продавать, – что, её разбирать будешь? На Ковчег смотреть нельзя, это я знаю.

– Ну и что, –спросил красавчик, –продал?

– Бывают такие сделки, в которых не знаешь результата…Я потом ни хасидов, ни продавца не видел. Я вообще решил этим не заниматься, потому что, скорее всего, в конце цепочки стоят политики, а там, где политика, – сразу голову снимают, там нет законов ни человеческих, ни бандитских.

– Пожалуйста, –сказал мне красавчик, –если что-то будет по японцам, дайте знать. Думаю, и вы можете здесь хорошо заработать.

– Хорошо, –сказал посредник.  –Иди, мы ещё обсудим. Не забывай о молитве!

Красавчик пожал нам руки, –мне – быстро и с предосторожностями, посреднику – с поклоном к руке, будто хотел поцеловать её, – подошёл к официанту, и достал карточку, чтобы рассчитаться. Произошла какая-то заминка, но потом красавчик что-то объяснил официанту, тот вернул карточку, и они со взаимным уважением раскланялись.

– Поверишь, –сказал посредник, рассматривая через окно, как красавчик небрежно садится в огромную уродливую машину, – он пять раз в неделю откуда–нибудь звонит выручать его,- говорит, бензин кончился, а денег с собой нет. Ну я, конечно, спасаю. Надо же друг другу помогать!.. Денег у меня всё равно нет, всё от ордена, а бензин у меня от фирмы одной, я им помогаю в таможне документы оформлять, а этот бедолага раз в неделю угощает меня здесь.

– Может, надо машину поменять, поэкономнее? Эта же просто ест бензин.

– Он, понимаешь, живёт в таком доме по ту сторону залива, что это – ещё очень скромная машина. У него там пентхауз почти в тысячу метров. А и машина, наверное, не его; кто-нибудь оставил. У него жизнь такая – сегодня нет ничего, а завтра может заработать сто тысяч, и тут же за ночь спустить или отдать за долги. Туфли, видишь, себе нормальные купить не может…Говорю ему: как появятся деньги, заедь первым делом в магазин, а то в летних ходишь даже зимой, –а он говорит: зачем мне зимняя обувь, когда «Хаммер» есть…Вот, иногда на обед меня приглашает…

Официант принёс счёт, и я увидел, что красавчик не рассчитался за то, что он ел.

— Он же заплатил, –сказал посредник. –Почему и с нас вы хотите получить? Здесь же приличное место!

– Господин, –с укоризной сказал официант, – вы не должны так говорить. Тот господин, который ушёл первым, только вставил свою карточку, и оказалось, что на ней нет денег. Он сказал, что мои друзья рассчитаются, а им потом отдам.

Посредник посмотрел на меня, и я понял, что нет других вариантов, и заплатил последними запасами за всё, –осталась только какая-то мелочь. Официант поблагодарил меня, но при этом смотрел куда-то в сторону. Никто и не появился, как обычно, когда мы выходили из кафе, чтобы открыть двери и вежливо попрощаться и выразить надежду, что мы скоро снова придём к ним.

– Вот тебе и из-за этого дурачка, – тихо, сквозь зубы, прошипел посредник. – Мог бы просто предупредить, что у него денег нет. Теперь сюда лучше не ходить. Да, ты, когда уезжаешь?

–Ночью.

– Я обязательно заеду за тобой, чтобы увезти в аэропорт. Даже не думай, это мои заботы.

Я хотел сказать, что благодаря его заботам теперь у меня всё равно уже нет денег на такси, – разве что, на автобус, – но вместо этого вежливо, как было принято в Городе-на-двух морях, ответил:

– Заранее благодарен вам, господин.

– До встречи! Я поехал молиться – сам знаешь, пять раз в день надо воздать.

Зазвонил его телефон, и посредник нажал на кнопку на руле, и включил громкую связь в машине.

– Ты где? –спросил мужской голос.

– В центре, по делам.

– Можешь помочь одной семье с переездом? В Грецию? … Ну и там дальше…Там с документами…

– Хорошо, –быстро прервал его посредник, чтобы не вести переговоры по телефону. –После молитвы буду. Встретимся…– он назвал очень дорогой клубный ресторан на другом районе города, куда надо было добираться по мосту через залив.  – У меня времени мало, так что закажи всё, как придёшь, чтобы к моему приезду было готово, а то я ещё не пообедал нормально. И место скажи, чтобы на стоянке оставили, – я буду на чёрном мерседесе, эс шестьдесят пятый, двухдверный такой – знаешь?.. Вот, приехали, –сказал он мне. – До вечера, храни тебя Всевышний. – И он уехал, а я остался думать, не развели ли эти два бойца меня, дурака, на обед в дорогом ресторане, – здесь можно было ожидать чего угодно….

* * *

…Пока я в гостинице в ожидании посредника укладывал последние вещи в чемодан, ненароком выглянул в окно ,и замер: – через дорогу, в наступающих прохладных сумерках, где стояли дорогие автомобили проживающих в гостинице постояльцев, прямо на асфальте, на пешеходной дорожке, семья из четырёх человек разложила одеяла, и в каких-то длинных, не размеру, одеждах, в одинаковых спортивных шапочках,  – очевидно, на них было одето то, что выдают где-нибудь на пограничных переходах вынужденным бежать из своего дома, спасаясь и бросив всё в одночасье… Мужчина и женщина легли так, чтобы дети расположились между ними, достали из сумки какую-то еду, и раздали детям . Это была ужасная, гнетущая картина, недостойная века, считающего себя «цивилизованным». Я почувствовал, что мне стало по-настоящему плохо, и заметался, думая, чем бы помочь этим людям…Но когда через несколько минут я снова выглянул в окно, их уже не было…

… Посредник приехал вовремя, – на неожиданно скромном, стареньком и неприметном «Пежо» неопределённого цвета, потому что машина была сильно запылена, а номера совершенно не читались из-за засохшей грязи. Очевидно, её давненько не мыли, потому что дожди были несколько недель назад. Посредник отвёз меня в аэропорт какой-то малознакомой дорогой, которую, по его словам, знают только таксисты. Зато мы добрались очень быстро, и я оказался в аэропорту с достаточным запасом времени. Я прикинул, что ещё смогу выпить кофе, – тот самый крепчайший кофе, который готовят в турке на раскалённом мелкозернистом песке.

Когда мы проходили через металлоуловитель, работник службы безопасности аэропорта поднял глаза на посредника, и тот сказал:

– Я провожаю, – и пошёл дальше с моей сумкой.

Он нёс мою большую дорожную сумку, так что я шёл совсем налегке, только с маленькой сумочкой с документами. Уже подходя к стеклянной будке таможенника, он снял с плеча мою сумку на длинном ремне, поставил её на землю, и неожиданно обнял меня, прощаясь, – чего раньше не наблюдалось. Когда он был совсем близко ко мне, посредник каким-то образом показал мне на секунду коричневый плотный целлофановый пакет, и в ту же секунду засунул его во внешний карман моей дорожной сумки.

– Пожалуйста, –скороговоркой сказал он, – я совсем забыл. – Там, уже на той стороне, за таможней, вдова с детьми, – помнишь, подвозили? Не успели им передать. Они у выхода 263, на Багдад. Отдашь, ладно? – Я ничего не успел сделать, потому что уже на меня уже внимательно смотрел таможенник, а я только чувствовал, что моя сумка вдруг стала намного тяжелее из-за этого небольшого свёртка, будто он был куском железа. – Да, все вопросы в порту решены, –корабль с твоим контейнером выйдет сегодня-завтра. – Это была отличной новостью, и решением многих проблем, но сейчас мне было не до радости.  – Храни тебя Всевышний, и не забывай о молитве!

– Счастливого пути! –сказал мне таможенник, и поставил печать в мой паспорт. –Прилетайте снова, мы всегда рады гостям.

Я через силу улыбнулся ему, и беспрепятственно прошёл ещё один металлоискатель. Правда, проверяли совсем невнимательно, потому что пассажиров было, как всегда, очень много, и на проверки просто не было времени.

Я подумал, не выбросить пакет в ближайший мусорный контейнер, или просто оставить его где-нибудь в кабинке туалета, – но из-за камер наблюдения, которые наверняка были здесь везде, сделать это было невозможно. Я подумал, что, скорее всего, просто пугаю самого себя ненужными страхами, и, конечно, женщина не будет подвергать опасности себя, будущего ребёнка, и двух сыновей. Я увидел их издалека, – точнее, она увидела меня первой. Они сидели на одной из скамеек за большой колонной, и мальчики в своих курточках спали сидя, прислонившись друг к другу. Я подошёл к ним, и поставил сумку на землю, и пока думал, что делать, женщина сама протянула руку, прикрытую полой её пальто, и вытащила свёрток из кармана моей сумки. Она точно знала, где находится этот свёрток, и сделала всё быстро, хладнокровно и незаметно для окружающих. Даже я сам, если бы не знал, что происходит, не заметил бы, что из кармана моей сумки что-то достали, и пакет тут же куда-то исчез. Мальчики заворочались во сне, потревоженные, – скорее всего, она положила пакет к ним, – но она совершенно равнодушно посмотрела на них, будто их и не существовало, и мне стало холодно.

– Идите, –тихо сказала женщина в сторону, и я подчинился. Я не удержался, и ещё раз посмотрел на спящих мальчишек, и только теперь понял, что тюльпаны на их куртках были как мишени…

 

Сафа Керимов

источник ethnoglobus.az

Leave a Reply